Ноль-Ноль - Алексей Евдокимов

Эта Ира, московская блондинка лет хорошо если двадцати, являла собой экземпляр, близкий к эталону. Самовлюбленная протоплазма, эволюционный шлак. Особенно Марату понравилось ее понимающе-пренебрежительное «а…» в ответ на сообщение, что они с Катькой из Нижнего. Он сразу вспомнил и при первом же удобном случае пересказал всем впечатления от столицы своего старинного приятеля Пашки Шульца, фотографа, ныне живущего в Бундесе. Пашка недавно снимал для одного журналиста-немчика, делавшего большой репортаж о быте московских богатых.

Московские богатые, узнавая о национальности репортера, преисполнялись обычно снисходительности: «Ну что у вас в Европе — скука… — пожал плечами такой пацанчик с перемазанными гелем волосами, студент МГИМО, выползя из „Линкольна Навигатора“. — По-настоящему оттянуться сейчас можно только в Москве. Это сейчас реально самый оттяжный город в мире, — подумал, покривился: — Только бы этих черных еще убрать…» Дело происходило на стоянке яхт-клуба.

«Или приходим в фитнес-зал, — делился долго до того в родной столице не бывавший и порядком охреневший Шульц, — крутенький такой: годовой абонемент много штук баксов. Наверху очередного недоскреба, в пентхаусе. Тамошние тренеры — два мясных брикета (все в мышечных буграх, включая морды), рядом с которыми Эллочка-людоедка выглядела бы кандидатом на Нобелевку. У той, по крайней мере, был лексикон в тридцать слов, а эти, как я поначалу всерьез заподозрил, членораздельной речью вообще не владеют. Минут пять (я не шучу!) они общались с окружающими и друг с другом только междометиями. Потом смотрю: фотиком моим заинтересовались. Мычат, гукают, пальцами тычут. Мне как-то даже не по себе стало. Это че, наконец выдавливает один, цифровой? Е-мое! — думаю, чисто, как в анекдоте, — говорящая! Цифровой, говорю, цифровой. „Кэнон Марк два“, кстати. Они промеж собой переглянулись, помычали. Не, говорят, у тя большой, а цифровые — они маленькие. Не поверили!..» (Зато поверили фээсбэшники-фэсэошники, мигом набежавшие со всех сторон, едва Пашка с оным «Кэноном» шагнул на Красную площадь: «Профессиональная аппаратура! Запрещено!» Причем Шульц не помышлял снимать, фотик просто висел у него на плече, но их с корешем вытолкали со священного места едва не пинками, а один придурок в штатском еще дотопал аж до Большого Москворецкого моста ровно в двух метрах позади них.)

«…Тут является менеджер, — продолжал Пауль про фитнес-клуб, — такая шабалда, в платье в блестках, с блестящими волосами, с блестящими ногтями длинней пальцев и первым делом рассказывает (чтоб мы, блин, понимали, кто ваще перед нами), что лучшая ее подруга — солистка группы „Блестящие“!.. Не помню, что пошел за разговор, но между прочим она поинтересовалась, на чем мы приехали. На метро, говорим. И вдруг я вижу, как она теряется, бледнеет даже под загаром искусственным. Плохо ей, думаю, что ли? Как, переспрашивает, на… метро?.. — Ну так пробки, все стоит, подземкой быстрей и удобней. — Да?.. — мямлит, явно потрясенная. И признается, смущаясь, что ей тоже один раз (один раз!) довелось спуститься в метро. Куда-то там страшно опаздывала, пробки, опять же, — ну и решилась. Так для нее, бедной, это было впечатление на всю оставшуюся жизнь…»

Ира смотрела на излагавшего все это Марата с выражением тупым и неприязненным, чуя, видимо, в истории какой-то подвох, но не понимая его сути. Вано же скалился откровенно глумливо, да и его собственная утрированная предупредительность по отношению к этой курице постоянно балансировала на грани прямого издевательства.

Марат с Катькой наткнулись на них на пляже. Место вообще скучное, тем более когда валяешься там неделю. Да и Иваныч, похоже, не прочь был пообщаться с кем-то осмысленно (от девочки Иры в этом плане проку было немного). Так что следующие несколько дней они коптились на лежаках и просаливались в воде вчетвером, перед ужином засиживаясь у Марата с Катькой на терраске. Пиво в руке, в голове и теле ленивая пустота. Слегка дымчатый закат бросает розовый отсвет на бледное небо, на легкие перистые облака, делает словно бы полупрозрачными остроугольные горы справа, зато пологая длинная гора ближе к морю, за которую, как в карман, убирают солнце, непроницаемо темна. Шелковая поверхность за рядом высоких тонких пальм маслится густо-синим, некоторое время еще держась, но скоро все равно сливаясь с небом. Пропадающий в спешных сумерках город (даже не город, а скопище отелей) затопляют огни: разноцветные, разнокалиберные, неподвижные и бегущие…

Обычно солировал, конечно, Вано — совершенно, похоже, неиссякаемый источник баек из практики своей и своих корешей из десятка стран: от латвийского парламентария, чуть не угодившего под суд за то, что прямо на трибуне вытер потную с бодуна рожу государственным знаменем, до московского отшельника-мизантропа с абсолютной памятью.

Часами, но так, что впрямь заслушаешься, он мог рассказывать про все это, про сами страны, про тот же хотя бы Египет, которого больше никто из присутствующих, по сути, не видел и который Иваныч, разумеется, объездил весь. Про каирские «фавелы»: многокилометровые пространства двух-трехэтажных трущоб, одинаковых буро-кирпичных кубиков с железобетонными каркасами, топырящими вверх, как кривоватые антенны, арматурные прутья — для следующего поколения семьи надстраивается очередной этаж, и дома растут, как коралловые рифы… Про овечьи отарки, конвоируемые иссохшими бородачами в чалмах и галабиях, ночью на замусоренном асфальте среди небоскребов… Про страну, где основной легковой автомобиль — «Жигули» старых моделей, причем больше всего вообще «копеек»: ничего подобного ни в какой российской дыре десять лет как не увидишь… Про закаты на Ниле: черные венчики пальм на их плавильном фоне, румяные отблески в мелкой сглаженной волне, до которой дотягиваешься, перегнувшись через бортик длинной остроносой моторки, косые треугольники яхтенных парусов, стоящие и лежащие на берегу верблюды и дети, белые цапли по колено в воде и хищники, ходящие кругами…

И пока он все это толкал, Марат осторожно, но постоянно поглядывал на Катерину, потому что перед кем персонально заливается смазливый Вано, перед кем невзначай перекатывает напоминающий вибрамовскую подошву пресс, парень даже не особо скрывал. Это была некая странная игра: ведь все всё видели (кроме разве что одноклеточной Ирочки — да и та, кажется, догадывалась). Странная и не вполне здоровая. Во всяком случае, со стороны Марата. Он прекрасно понимал, сколь невыигрышно смотрится на Ванином фоне — вяловатый тридцатидвухлетний полнеющий байбачок, не богатый и не бедный провинциальный менеджер, сотрудник фирмы, торгующей стройматериалами, заурядный, как ДСП…

Далеко не сразу до Марата стало доходить, что, позволяя этому типу чуть ли не клеить у себя на глазах собственную женщину, он не столько Катьку провоцирует, сколько себя.

…Ты же хотел быть обыкновенным? Как все. Нормальным. Никаким… Ты даже подозреваешь, что именно это в тебе Катюхе всегда и нравилось: надежность, уравновешенность, практицизм, приземленность…

Ведь и сам Марат только сейчас, только под Ваниным неуважительным (как ему казалось) взглядом, почувствовал себя наконец полноценным КУРОРТНИКОМ. Человеком «мыдла», в которое он так целеустремленно вливался последние годы и непричастность к которому так остро ощущал всякий раз, видя его в массе.

(Довольно долго он гадал — что же такое неприятненькое, общее на всех ощущается в наблюдаемых им тут, в Шарме, бесчисленных соотечественниках: будь то предпенсионные дядьки-тетки, семейства с разновозрастными чадами или сексуально озабоченные дрючки? Нет, попадались, конечно, и откровенные свинопотамы, и монструозные базарные бабищи: «Если он моему чемодану колесики сломает, я ему голову откручу!!!» — но быдляк все же не составлял большинства, а те многие, с кем он и Катька успели мимолетно пообщаться, не давали никаких оснований для обвинений в жлобстве… Только через некоторое время Марат догадался, в чем засада: НИ ОДНОГО интеллигентного лица. Более или менее выносимый, перед ним был тот самый, средний во всех смыслах класс: в чистом виде, в ассортименте и со всеми онерами. И насколько однородным оказалось здешнее общество, настолько очевидной была чужеродность в нем Марата.)

Теперь же, пытаясь представить себя со стороны, без конца думая о собственной видимой заурядности, откровенно смешивая адекватность с убожеством, Марат занимался недвусмысленной самонакруткой. С помощью Вано, с помощью Катьки, придавая преувеличенное значение его превосходственной вальяжности и ее благосклонным улыбкам, дразня и выводя себя из себя, словно в поисках дополнительных поводов поскорее покончить с осточертевшей ролью. Или, точнее, бессознательно стремясь перевалить на кого-то ответственность за свой отказ от этой роли, которую, на самом деле, он просто не потянул…