Алтай – Гималаи - Рерих Николай Константинович

Спуск не крут, но ветер все крепчает. Нужно чем-то повязать лицо, тут вспоминается целесообразность тибетских шелковых масок для путешествий. Среди дня снег унялся, и показались чудесные снеговые панорамы. Целые группы снеговых куполов и конусов. Даже птиц нет.

Остановились в шесть часов на широком русле реки. Кругом – глубокое молчание, целый амфитеатр снеговых вершин. Тонкость жемчужных тонов, до сих пор не виданная. Полная луна, и молчание студеной, чистой, неопоганенной природы. Прошли самую высокую дорогу мира – 18 600 футов (~ 5 670 м). Перешли границу Китая. Наш китаец задумчиво сказал: «Китайская земля!» – и почему-то покачал головою.

1 октября

Дошли до раздела путей на Кокеяр или Санджу. Против Баксун-Булака чудесная белая гора, такая тонкая, такая нетронутая и нежная в своих профилях. Яркое солнце напомнило замерзшие фьорды Норвегии или голубую сказку зимней Ладоги. Но здесь все шире и мощнее. Перед нами вдали горы, испещренные белыми контурами, как на старых китайских пейзажах. Близко от дороги паслись две тибетские антилопы, одна подняла голову и долго следила за караваном. Буддисты не стали стрелять в них: «Ведь пищи с собой достаточно». Кто-то другой обманет доверчивость стройных животных. На самой дороге лежит осел с благовонным грузом корицы. Где же хозяин? Объясняют, что усталый ослик оставлен отдохнуть до следующего каравана. Диких зверей здесь нет, и никто из путников не нарушит эту своеобразную этику караванов. Видели также на Сассере кем-то оставленные грузы. Не тронуты.

2 октября

В морозном солнце утра перед стоянкой четко вырисовалась снеговая гора Патос. Так назвал высший пик хребта (Патос фонетически, по-местному Ак-Таг) махатма Ак-Дордже, проходя здесь из Тибета. Гора Патос стоит над разветвлением дороги на Каргалык – Яркенд и Каракаш – Хотан. Путь Каргалык – Яркенд ниже, всего два невысоких перевала, но зато много рек. Путь Каракаш – Хотан выше, гористее, перевалы выше, зато короче.

Гора высится конусом, между двух крыльев белого хребта. Лама услышал и шепчет: «Он[174] не был против истинного буддизма и говорил: «Истинный буддизм – хорошее учение».

Д. писал об этом в Тибет. Замечательно, Лун-по неожиданно стал русофилом: учится у ламы по-русски. Кричит: «Пора обедать», «Нож», «Чашка», «Вода горячая».

День начался мирно. Шли с семи часов по пологому взгорью Сугет-Давана. Подъем почти не заметен, и не страшно видеть многочисленные скелеты и остовы. Мирность природы заставляет забыть высоту. Около дороги лежит пушистая собачка, совсем как живая. К трем часам незаметно дошли до самого перевала. Всегда полезно спросить о северной стороне перевала. Эта сторона всегда сурова. Так было и здесь. Ровный, легкий путь вдруг обрезался мощным зубчатым спуском. Вдали раскинулись бело-лиловые горы, полные какого-то траурного рисунка. Закрутилась метель, и в прогалины снежной пыли зазвенело беспощадно почти черно-синее небо. Путь замело.

Столпилось четыре каравана. До четырехсот коней. Раньше пустили опытных грузовых мулов. За ними пошли мы. Весь откос заполнился черными зигзагами конских силуэтов. Воздух затрепетал от криков: «Хош, хош!», и все поползли вниз, оступаясь, скользя и толкая друг друга. Было опасно. Люди дивились раннему снегу. Только к 9 вечера при луне дошли до стоянки. Тюрки пререкались с буддистами. Назарбей хотел нас завести куда-то далеко. Китаец с кнутом кидался на него. Людские препирательства передались животным. Кони фыркали. Кончилось дракой собак. Свирепый Тумбал очень повредил Амдонга.

Е. И. едет, не слезая с коня, более 13 часов. Значит, обычная так называемая усталость побеждается чем-то иным, более сильным.

3 октября

Опять груды камней. Показались желтые и красные кустарники. Очень красивы они на тепло-белой пелене песков. Показалась тощая верба у потока. Показались куропатки и зайцы. Но животных поразительно мало. Прошли какие-то странные стены, превратившиеся в груды булыжника. Люди ждут прихода в китайский пограничный пост Курул, или Караул-Сугет. Постепенно спускаемся; уде видны какие-то плоские стены. Вот кто-то выбегает за ворота, суетливо скрылся. Нас выходят встречать.

Посреди широкой жаркой равнины, окруженной снеговыми горами, стоит глинобитный квадрат – Курул. Вдали заманчиво серебрится Кужнь-Лунь. В форте 25 солдат – сартов[175] и киргизов и один китайский офицер с секретарем и переводчиком. Оружия мы не видели. Только в тесной комнатке офицера висела огромная одностволка с курком, точно утиная голова. Этим инструментом много не застрелить.

Если бы знал этот китайский пограничный офицер Шин Ло, как мы были тронуты его сердечным приемом. Заброшенный в далекие горы, лишенный всяких сношений, этот офицер своим содействием и любезностью напомнил черты лучшего Китая. Нам это так важно, ведь едем в Китай с искренней дружбой и с открытым сердцем. И встретились и простились с Шин Ло очень сердечно. По дружбе даже разбили палатки на пыльном дворе форта. Люди хотели постоять здесь хотя бы еще один день. Ведь кончилась пустыня. Радуются, а нам жаль чего-то неповторяемого. Кристаллы высот, возместит ли вас кружево песков? Подошли еще караваны. У костров говор. Говор, улыбки, трубки и отдых. Шепчут: «В Бутане ждут близкого прихода Шамбалы». «Сперва была Индия, потом был Китай, потом Россия, а теперь будет Шамбала».

«В храме под изображением Будды подземное кипучее озеро. Раз в год туда спускаются и бросают в озеро драгоценные камни…»

Говорятся целая сага красоты. Эти костры, эти светляки пустынь! Они стоят как знамена народных решений.

4 октября

Не прошли и мили от Курула, как достигли течения реки Каракаш-Дарья, что значит «черный нефрит». По течению Каракаша добывались известные сорта нефрита, составившего былую славу Хотана. Даже одни из западных ворот Великой Китайской стены назывались нефритовыми, ибо через них ввозили этот излюбленный камень. Теперь в этих местах и не помнят о добыче нефрита. Только цвет Каракаш-Дарьи – такой сине-зеленый – напоминает о лучших сортах нефрита. Быстрая река, веселая река, шумливая река. Здесь не только родина нефрита, но и золота. Каракаш-Дарья делается нашей водительницей на несколько дней. Проходим несколько мазаров, то есть почитаемых мусульманских могил. Можно думать, что их полусферическое покрытие и вышка в центре – не что иное, как форма древнего буддийского чортена. Когда подходили к могиле святого, проводник-киргиз соскакивает с коня и очень красивым жестом приносит почитание. Трудно было ждать от его неуклюжей фигуры такое красивое движение.

Форт Шахидула покинут, это тот же обычный одинокий глинобитный квадрат. Впрочем, в этих местах пушки вообще еще не появились и не угрожали глиняным стенам.

Стало жарко. Высота не более 12 000 футов (~ 3 650 м) и после 18 000 футов чувствуется на дыхании. Получено сведение, что яки для перехода Санджу-Давана готовы. К вечеру поднялся шамаль – северо-восточный вихрь. Впервые мы очутились в настоящей песчаной пурге. Красные горы скрылись, небо стало серым. Высокими плотными столбами поднимался песок и медленно двигался, крутясь и пронизывая все встречное. Палатки пытаются взвиться. Кони понурились, и одна только Каракаш мчалась все такая же изумрудная.

5 октября

Шли весь день по течению Каракаш. Нельзя запомнить, сколько раз переходили через реку. Где по брюхо, и где ниже колена коня. На одном скалистом повороте снесло всю тропинку. Пришлось спешиться и пробраться по отдельным валунам среди рокота течения. Опять жестко-каменистый путь. Две лошади Назар-бея сломали себе ноги. Вчерашний шамаль всюду оставил последствия. Горы затянуты седою дымкою. Весь день в воздухе висит облако всепроникающей пыли. Страдают глаза. Весь колорит изменился. Небо стало лиловым. Только резвая река по-прежнему сверкает зелеными искрами. Появились первые стоянки горных киргизов. Юрты, крытые кошмами, или каменные квадраты, прислоненные к скалам. Зачатки маленьких полей. Низкорослые киргизки в высоких белых уборах, в красных кафтанах, на некоторых маленькие остроконечные красные шапочки киргизов. Лишь бы снимки удались. Живописная группа на лиловом фоне песчаниковых полутонных гор. На крошечном сером ослике женщина в ярко-красном кафтане и высоком головном уборе. На руках у нее ребенок в светло-сером покрывале. Рядом с ней мужчина в зеленом кафтане и красной конической шапке. Над ними тускло-лиловое небо. Кто хотел бы писать бегство в Египет?