Маска Аполлона - Мэри Рено

Так какую же роль я собирался здесь сыграть? — думал я по дороге оттуда. Ведь это не Фивы времен Креонта, а современная эпоха сто третьей Олимпиады. Ну хорошо, до похорон я пробуду у Менекрата; по крайней мере Диона увижу. О том, чтобы зайти к нему теперь и мечтать нечего; у него и без докучливых безработных актеров хлопот полон рот; просто постою в толпе — увижу.

Потом подумалось, быть может он теперь больше времени станет проводить в Афинах? Я спросил Менекрата, как ему кажется.

— Скорее меньше, — ответил Менекрат. — Разве что молодой Дионисий еще больший дурак, чем думал его отец. Он никогда не учил сына, не подпускал его ни к каким делам; из страха, что тому захочется самому хозяином стать; так что теперь Дион нужен будет молодому по крайней мере несколько лет, чтобы хоть как-то управлять страной. Если Дион порядочный человек, то придется ему подождать своего шанса. Слава богу, семьи у меня нет; поеду-ка я на гастроли.

— Если ты имеешь в виду, что Дион может попытаться захватить власть, то ошибаешься, — сказал я. — Он против революций и гражданских войн. Я с ним знаком.

Он мог услышать это в любой день от любого актера, недавно побывавшего в Греции; так что странно бы выглядело, если б я ему сам не сказал, да и недружелюбно по отношению к нему. Потому я рассказал о своей встрече с Дионом, хотя говорил только о театральных делах.

— Ты и не мечтай уехать до похорон, — отреагировал он. — Никто конечно не решится сейчас пиры задавать, но мы с тобой найдем чем заняться. Разумеется, не с родней моей; по-моему, ты на них достаточно насмотрелся. Я и сам с ними редко общаюсь; у нас в семье скандальчик был по поводу моего рождения. Как ты видишь, я смуглый; и сестра отцовская, жаба жирная, распустила слух, будто я родился от нашего раба-ливийца. Похож я на ливийца? Правда, отец матери поверил, но тот скандал подпортил ему настроение на всю оставшуюся жизнь, так что со мной он был не слишком ласков. Я когда вырос, полез по записям рыться; и раскопал, что как раз с их, с отцовской стороны есть в нас примесь нумидийской крови. Это я им и рассказал, но симпатии ко мне у них не прибавилось. Тогда я поклялся, что стану лучше их всех, и стал-таки. Теор, как бы он ни пыжился, всё равно слуга. В прошлом году, когда мой брат ударил одного ножом и нужен был выкуп за кровь, к кому они за деньгами пришли? Ко мне. Он светлый, как ты; но в душе настоящий нубиец, до мозга костей; свиреп, как дикий кот в пустыне. А я эллин, насквозь эллин, но глубже кожи они не заглядывают. Однако, в театре это без разницы, под маской.

Чтобы мне не скучно было, он предложил сводить меня в самый лучший бордель с мальчиками, какой только есть в Сиракузах. Уверял, что там будет открыто. Я поблагодарил, но отказался. Эрос с подрезанными крыльями не по мне; улыбка раба, который рад бы был плюнуть в лицо, если б кнута не боялся, меня разогреть не может. Так что в тот вечер мы вернулись в театральную харчевню. Народу там оказалось еще больше, чем днем; Менекрат рассказал всем мою историю с краном в Дельфах, и мне пришлось ее повторить, со всеми подробностями. Стратокл, хормейстер, сказал, что в «Выкупе за Гектора» знает только хоровые моменты, а полного текста никогда не видел; и всем стало интересно послушать пьесу. Меня тотчас водрузили на стойку цирюльника, а слушатели забили всю харчевню до самых дверей; причем среди них оказалось и несколько придворных, которым развлечься в тот вечер было негде, и очень хотелось услышать трагедию, погубившую Дионисия, по их словам.

— А стихи неплохие, — сказал один из них. — Ну, не совсем Софокл (кроме тех мест, где на самом деле Софокл), но совсем не плохие. Вы знаете, было предсказание, что Архонт не умрет, пока не победит лучшего, чем он сам. Он не раз отпускал карфагенян, когда мог бы сбросить их в море. — Все начали озираться в испуге, но говоривший их успокоил: — Он уже умер. — Этот оратор был совсем молод, а юные побеги всегда легче поддаются перемене ветра. — Карфагеняне были ему полезны; время от времени они ему были нужны, чтобы городу всегда был нужен он сам. Но в конце концов пришла эта предначертанная победа. Двуязыкий Аполлон смеется последним.

— Я так не думаю, — возразил я. — Я слышал остальные пьесы и считаю судейство справедливым. В Афинах оно почти всегда справедливо.

Но, говоря это, я вспомнил рассказ Теора; как старый тиран кричал, чтобы ему дали снотворного, а Дион в тот момент у дверей стоял. Да, в конце концов он победил лучшего.

На следующее утро Менекрат разбудил меня рано, чтобы смотреть город по прохладе. Мы шли через агору, когда услышали глашатая, созывавшего всех горожан на Собрание. Я удивился, что такие вещи существуют при тирании; но Менекрат меня уверил, что все формы соблюдались всегда.

— Пошли, посмотришь, — он криво улыбнулся. — У меня есть друг Деметрий, медник; он пустит тебя на крышу.

Собрания устраивали внизу, на равнине. По дороге туда пришлось пройти мимо карьеров, где держали пленных афинян во время Великой Войны и столько их погибло; карьеры недалеко от театра. Менекрат рассказал, что за время Дионисия они стали больше в два раза; и никто не знал, кого там держат.

— Ладно, — добавил он. — Кто знает? Времена могут измениться… Пошли, посмотрим.

Площадь собраний за ночь расчистили от прилавков, овечьих загонов, площадок для петушиных боев, и всего такого. Высокая трибуна в центре была задрапирована белым вместо пурпура. Менекрат присоединился к остальным горожанам. С крыши медника я услышал звук трубы и клацанье доспехов; на площадь вступил большой отряд и отгородил квадрат вокруг трибуны, выстроившись в две-три шеренги. Похоже, сиракузцы не увидели в этом ничего необычного. Они ждали, болтая и толкаясь, как женщины ждут какого-нибудь зрелища, приготовленного для них кем-то другим. Я понял улыбку Менекрата.

По проходу между солдатами к трибуне подъехал новый Архонт, спешился и неуклюже заковылял вверх по ступеням. За ним, с царственным достоинством, поднялся Дион; потом еще несколько человек из семьи. Диона я узнал бы где угодно, по осанке и по росту. Что же до молодого Дионисия, солдаты подняли порядочно пыли, да и расстояние было слишком велико, чтобы лица разглядеть. Но в театре каждый знает, что и тело говорит. Он был щупловат, и держался так, словно до сих пор ни разу в жизни не расправлял плечи. Он и теперь забывался иногда, и отпускал шею вперед и вниз. Что нет в нем ни красоты ни обаяния, можно было разглядеть хоть откуда.

Он начал говорить, то и дело кашляя от пыли. Голос вполне соответствовал осанке: напряженный, беспокойный; попытки произвести эффект лишь ухудшали это впечатление. А вся речь, официально-бессодержательная, казалась заранее написанной кем-то другим. Судя по тому, что я сумел расслышать, он превозносил усопшего, оплакивал потерю — свою и города — и просил у народа верности. Раздались приветственные крики… Ну, такие, каких и следует ожидать, когда солдаты рядом. Я довольно много пропустил, потому что у медника и в мыслях не было позволить рабам бездельничать, пока его нет; и в мастерской подо мной начинался иногда такой грохот, что заглушал всё остальное. Но похоже, что потеря была не велика.

После очередного такого грохота оказалось, что он говорит о похоронах отца, которые будут достойны величайшего человека Сиракуз. Обещание зрелища порадовало народ, и аплодисменты были уже настоящими. При этом оратор взбодрился слегка, словно нервный актер при доброжелательной публике. Он перестал заглядывать в свои заметки, без которых до сих пор наверно не мог бы и слова сказать; и — во внезапном порыве красноречия — заговорил о поэтическом даре отца, о том как тот сидел ночами перед лампой, когда все остальные веселились. (Мне говорили, что это чистая правда.) Внизу снова застучали молотки; после чего я уловил что-то про талантливых художников, которые готовили сцену, а сейчас работают над погребальным костром, не меньшего великолепия. По тому, как он дергался и замолкал, видно было, что сейчас он говорит экспромтом. Снова загрохотали молотки; а потом я вынул пальцы из ушей как раз вовремя, чтобы услышать «… будет говорить протагонист».

Протагонист? — подумал я. — Это еще что за дела такие?

До сих пор Дион стоял неподвижно, как статуя. Теперь, даже на этом расстоянии, я увидел, как он вздрогнул и оглянулся вокруг. Значит я правильно расслышал.

Наконец он как-то закончил свою речь. Менекрат встретил меня у дверей. Он стоял близко к трибуне и слышал всё. Надгробную речь буду произносить я.

— Послушай, дорогой, — удивился я. — А нам с тобой не снится? Ведь это должен делать сам Дионисий!

— Конечно должен, но не может; и сам это понимает, не так уж он глуп. Мы ж только что видели, какое это убожество; слова забывает, запинается; он ведь едва-едва до конца договорил. А на государственных похоронах народ ждет чего-то особенного. И после его речи все расходились бы со словами «Жаль, что не Дион говорил».