Толкиен. Мир чудотворца - Никола Бональ

Сам Бомбадил тоже говорит о себе загадками:

«Том из древней были: Том, земля и небеса здесь издревле были. Раньше рек, лесов и трав, прежде первых ливней, раньше первых бед и засух, страхов и насилий был здесь Том Бомбадил — и всегда здесь был он. Все на памяти у Тома: появление Дивных [эльфов], возрождение Смертных [людей], войны, стоны над могилами… Впрочем, это все вчера — смерти и умертвия, ужас Тьмы и Черный Мрак…»

Подобно Древню, Бомбадил — существо первозданное, возникшее в самом начале мироздания; существо, сохранившее в себе великую первородную силу, которой завидует даже Гэндальф. Бомбадил сродни фавну, лесному духу из «In illo tempore» — тех стародавних времен, когда мир был еще совсем юн. Потому–то он и хранитель леса, дикий дух, защитник природы и мира, каким был он еще до прихода в мир людей.

Напоминает Бомбадил и Зеленого человека, таинственного дикаря, схожего в чем–то с зеленым охотником из «Белоснежки» или зеленым рыцарем, испытывающим сэра Гавейна. Он сродни и духу земли, на которого уповают крестьяне, — духу плодородия. Зеленый цвет — цвет растительного царства, воды и пробуждения жизни. И «зеленый» Бомбадил в определенном, символическом, смысле — то же, что и Робин Гуд, выводящий из Шервудского леса заплутавших путников, или знаменитый исламский святой аль–Хидр, живое воплощение Провидения, указующего путь истинный заблудшим богомольцам. Он заслужил право на бессмертие, омывшись в источнике, и обрел магическую силу, о которой мы еще поговорим.

Помимо всего прочего, Бомбадил еще и певец. И тут небезынтересно вспомнить Нерваля:

«Юные девы водили на лужайке хоровод и пели старинные песни, которые переняли от своих матушек… Я был единственным юношей в их хороводе… И тут приметил я среди них высокую светловолосую красавицу — звали ее Адрианной. С того самого мгновения мною овладел тайный трепет… Адрианна пела одну из своих песен, исполненных печали и любви; то была песнь о разнесчастной принцессе, заключенной в замковую башню по воле отца в наказание за то, что смела полюбить».

Песни — это духовные узы, связывающие нас с прошлым. Старинные песни у Нерваля служат путеводными нитями нашей памяти, протянувшимися в поднебесье времен, давно минувших, где, по выражению Бодлера, расцвела красота.

У Толкиена, коротко говоря, песни подразделяются на три вида: эльфийские баллады — печально–ностальгические, воспевающие стародавние времена и канувших в Лету героев; удалые, жизнерадостные хоббитские песенки, в которых воздается хвала добрым напиткам и знатным яствам и славится развеселая жизнь дружного народца; и, наконец, песня Бомбадилова, воспевающая природу t и таящая в себе некие тайны. Вот, к примеру, какой песенке учит хоббитов Бомбадил, дабы в случае нужды они могли его кликнуть на помощь:

«Песня звонкая, лети к Тому Бомбадилу, Отыщи его в пути, где бы ни бродил он! Догони и приведи из далекой дали! Помоги нам, Бомбадил, мы в беду попали!»

Первое появление Тома Бомбадила тоже сопровождается песней и пляской:

«Поспешайте, малыши! Подступает вечер! Том отправится вперед и засветит свечи».

Песня эта предостерегательно–поучительная:

«Не пугайтесь черных вязов и змеистых веток — Поспешайте без боязни вы за мною следом!»

Разумеется, кому–то песни и стихи Толкиена могут не понравиться. Но не стоит забывать, что большинство из нас читает их в переводе, да и потом английские критики изрядно постарались, чтобы выставить песенно–поэтическую часть творчества Толкиена не в самом выгодном свете. Сам же Толкиен любил напевать разные песенки, к тому же речь у него была довольно скорая, и под конец жизни он многое наговаривал на диктофон. Да, он любил и музыку, и песни, будто следуя пословице: «Всяк поющий творит молитву дважды».

Что же до Бомбадила, то каким бы древним он ни был, ему совсем не одиноко: ведь в своем «медвежьем углу» живет он с красавицей Золотинкой:

«О тростинка стройная! Дочь реки пречистой! Камышинка в озере! Трель струи речистой! О весна, весна и лето, и сестрица света! О капель под звонким ветром и улыбка лета!»

Чуть погодя хоббиты услышат чарующее пение самой Золотинки, и Толкиен говорит о нем уже без всяких загадок:

«И сквозь мерный шум дождя откуда–то сверху — наверно, с ближнего холма — послышался голос Золотинки, чистый и переливчатый. Слова уплывали от слуха, но понятно было, что песня ее полнится осенним половодьем, как певучая повесть реки, звенящая всепобеждающей жизнью от горных истоков до морского далекого устья. Подойдя к окну, Фродо очарованно внимал струистому пению и радовался дождливому дню, нежданной задержке. Надо было идти дальше, надо было спешить — но не сегодня».

Золотинка с Бомбадилом живут в истинно сказочном мире, где речь льется звонкой песней, как было в далекую–далекую Предначальную Эпоху, когда звучала великая музыка, которую играли Айнур с Эру. И хоббиты вдруг представили себе это совершенно отчетливо:

«Их испуганный слух отворила совсем иная повесть — о временах незапамятных и непонятных, когда мир был просторнее и море плескалось у западных берегов, будто совсем рядом; а Том все брел и брел в прошлое, под древними звездами звучал его напев — были тогда эльфы, а больше никого не было».

Теперь–то понятны слова Гэндальфа, которые он произносит почти в самом конце книги:

«Словом, я вас вот–вот покину. Я хочу толком поговорить с Бомбадилом, а то за две тысячи лет как–то не удосужился. Говорят, кому на месте не сидится, тот добра не наживет. Я на месте не сидел, отдыха не знал, а он жил себе и жил в своих лесных угодьях. Вот и посмотрим, сравним: нам есть что рассказать друг другу».

Тот же Гэндальф сказал Элронду, когда тот пожалел было, что не позвал к себе на Совет Бомбадила, «древнего, как море, Безотчего Отца Заповедных Земель»:

«…над ним не властно Кольцо Врага. Йарвен [так эльфы звали Бомбадила] сам себе хозяин и властелин… Он замкнулся в своем Заповедном Крае, очертив зримые лишь ему границы…»

Бомбадил — живое воплощение аристотелева счастья: он принадлежит к числу самодовлеющих личностей. Этот лесной дикарь и его жена–нимфа будто создали себе отдельный сказочный мир в огромном и без того изумительном мире Толкиена. Оттого образ Тома Бомбадила поражает, быть может, даже больше, чем другие, не менее замечательные герои, — и этим он от них, собственно, и отличается.

Наша галерея посвященных была бы не полной, обойди мы вниманием еще одного героя — вернее, героиню. Женские образы тем более восхитительны и во «Властелине Колец», и в «Сильмариллионе», что они редки. В предыдущих главах мы уже упоминали про Лучиэнь, Варду и Йаванну — героинь на редкость сильных. Но во «Властелине Колец» перед нами предстает прекрасная бессмертная эльфийская Владычица Галадриэль, близкая по духу Гэндальфу. Она, подобно Мелиан в Дориате, читает будущее в своих владениях — Лориэне.

Галадриэль прежде всего ясновидящая; высокая, статная златокудркая красавица, она чем–то походила на своего величественного супруга:

«Возраст по лицам Владык не угадывался, и только глаза, глубокие, словно море, но острые, как лучи Вечерней Звезды, говорили об их глубочайшей памяти и опыте древнейших мудрецов Средиземья».

Галадриэль, которую гном Гимли полюбит всем сердцем, едва ли не как истая ревнительница платонизма(62), поправляет даже своего царственного супруга Келеборна, когда тот позволяет себе назвать Гэндальфа глупцом, ибо он увлек своих друзей в зловещие недра Мории:

«Гэндальф Серый никогда не совершал безумных поступков, а тем, кого он вел через Морию, были неизвестны все его замыслы».

Галадриэль, оказывается, связывают с Гэндальфом особо доверительные узы, как и с орлом Гваигиром, которого она отправляет на выручку попавшему в беду Гэндальфу. Она же внимательно приглядывается ко всем братьям по Кольцу, и особенно к Фродо:

«Потом, словно связывая хранителей воедино, Владычица медленно обвела их взглядом — они не могли пошевелиться, пока она сама не опустила глаза».

Много позднее Галадриэль признается Гэндальфу, что самым слабым звеном в связке, объединившей братьев, был вспыльчивый Боромир, который из–за своей горячности едва не погубил все дело, да и самого Фродо.

Прогуливаясь по дивному Лориэнскому лесу, очарованный Сэм рассказывает Фродо о странных ощущениях, которые он испытал, ступив в сей благодатнейший эльфийский край и сравнив здешних эльфов с тамошними — раздел ьскими:

«Здешние привязаны к своей Благословении вроде как мы с вами к нашей Хоббитании. Они ли переделали по себе свою землю, или она их к себе приспособила, этого я вам сказать не могу, а только их край как раз им под стать. Они ведь не хотят никаких перемен, а тут и захочешь, так ничего не изменишь. У них даже завтра никогда не бывает: просыпаешься утром — опять сегодня… И магии ихней я ни разу не видел…»