Всего один день - Гейл Форман

Когда двери лифта открываются, мы сразу оказываемся в этом лофте, он огромный и в то же время какой-то ветхий, на стенах висят огромные холсты, а пахнет масляными красками и брезентом. В сквоте стоял такой же запах. Очередная мина. Я отпихиваю ее ногой, прежде чем она взорвется.

Мелани с Тревором без умолку трещат о той крутой группе, которая будет сегодня выступать, она даже показывает на телефоне их клип в ужасном качестве. Они поздравляют друг друга с тем, что им выпал шанс увидеть выступление в такой интимной обстановке, пока о них не узнал весь мир. Когда музыканты появляются, Мелани — Мел, Лейни, как угодно — с Тревором несутся к сцене и начинают там отплясывать как безумные. Мэйсон остается со мной. Слишком шумно, нет смысла и пытаться разговаривать. И я этому рада, но также мне приятно и то, что я осталась не одна. Я снова чувствую, что у меня над головой загорается вывеска «туристка», хотя я и нахожусь в родной стране.

Прошла, казалось, целая вечность, музыканты наконец расходятся на перерыв; но в ушах так звенит, словно они все продолжают играть.

— Как насчет возлияний? — спрашивает Мэйсон.

— А? — Я едва слышу.

Он изображает, что пьет.

— О, нет, спасибо.

— Я СЕЙ-ЧАС ВЕР-НУСЬ, — говорит он, тщательно артикулируя, словно чтобы я могла прочитать по губам.

А Мелани с Тревором тем временем тоже занялись чтением по губам — на свой лад. Обжимаются на диванчике в углу. Как будто не замечая, что вокруг полно народу. Я и не хочу на них смотреть, но отвернуться не могу. От их поцелуев мне плохо физически. Эти воспоминания слишком трудно задвинуть. Труднее всего. Поэтому я и держу их на самой глубине.

Мэйсон возвращается, себе он взял стакан пива, мне — воды. Он тоже смотрит на Мелани с Тревором.

— Это было неизбежно, — сообщает он мне. — Они уже две недели ходят вокруг друг друга, как собаки в течке. Я все гадал, в какой же момент это начнется.

— Выпивка и «драйвовая» музыка, — говорю я, рисуя пальцами кавычки.

— Каникулы. Начинать легче, когда знаешь, что какое-то время потом вы не увидитесь. Так напряга меньше, — Мэйсон снова смотрит на них. — Даю им две недели. Максимум.

— Две недели? Щедро. Некоторых ребят не больше, чем на одну ночь хватает, — даже в таком шуме я слышу горечь в своем голосе. Чувствую этот вкус на языке.

— Тебе бы я дал больше одной ночи, — отвечает Мэйсон.

Да, правильный подход. Хотя кто знает? Может, он говорит искренне, но я-то уже поняла, что не в состоянии отличить искренность от обмана.

Я хотела бы обо всем этом забыть. Чтобы все эти воспоминания исчезли или вытеснились чем-то другим и перестали меня преследовать. Поэтому когда Мэйсон наклоняется ко мне, чтобы поцеловать, я ему позволяю. Я стараюсь забыться, не думать о том, не разит ли от меня этой горечью. Я хочу, чтобы меня целовал кто-то другой, сама пытаюсь быть кем-то другим.

Но Мэйсон вдруг дотрагивается до моей шеи, в том месте, где был порез, хотя он давно зажил, и я отстраняюсь.

Он все же был прав: шрама не осталось, хотя мне в некоторой степени этого жаль. Так было бы какое-то свидетельство того, что произошло, какое-то оправдание моим навязчивым воспоминаниям. А когда ты единственный, кто видит пятно, только хуже.

Семнадцать

Декабрь

Канкун, Мексика

У нас с Мелани уже вошло в традицию по приезде в Канкун сразу же раздеваться до купальников и бежать на пляж для инаугурационного заплыва. Это как обряд отпускного крещения. Мы делали это все последние девять лет, что приезжали сюда.

Но в этом году, пока Мелани разыскивает в чемодане бикини, я сажусь за небольшой столик, стоящий у двери в кухню, на котором обычно лежат лишь поваренные книги, и раскрываю учебники. Ежедневно с четырех до шести я должна заниматься. Выходной только на Новый год. Таковы условия моего освобождения под честное слово.

Я весь семестр скрывала свои оценки, так что когда в конце года родителям пришла ведомость, они были в шоке. Но я старалась. Честно. Получив ужасные результаты на промежуточных тестах, я стала прилагать еще больше усилий, но проблема в том, что эти низкие оценки не были связаны с тем, что я обленилась. Или занятия пропускала. Или постоянно тусовалась.

Хотя, судя по постоянной усталости, можно было подумать, что тусовалась. Даже если я спала десять часов за ночь, когда я входила в аудиторию и препод начинал читать нудную лекцию о волновом движении и выводить на монитор уравнения, цифры пускались в пляс у меня перед глазами, веки тяжелели, и просыпалась я от того, что остальные студенты спотыкались о мои ноги, когда шли на следующее занятие.

В течение недели, отведенной на подготовку к экзаменам, я пила столько эспрессо, что вообще не спала, словно мне вернули все то время, которое я проспала в классе. Я зубрила изо всех сил, но к тому времени я уже настолько отстала, что все было бесполезно.

С учетом всего этого, увидев средний балл 2,7, я сочла его чудом.

Нечего и говорить, что мои родители подумали иначе.

Когда на прошлой неделе пришел конверт с оценками, мои родители психанули. А они, когда психуют, не кричат — они, наоборот, затихают. Но от их разочарования и злобы можно оглохнуть.

— Эллисон, ну и как, по-твоему, нам с этим обходиться? — спросили меня, когда мы сели за стол, как будто их действительно интересовало мое мнение. Потом мне представили варианты на выбор. Можно отменить поездку, что было бы ужасно несправедливо по отношению ко всем остальным, или же я могу поехать на определенных условиях.

Мелани с сочувствием смотрит на меня и уходит переодеваться. В глубине души я хотела бы, чтобы она из солидарности тоже бойкотировала поход на пляж, хотя я и понимаю, что это эгоистично с моей стороны, но мне кажется, что старая Мелани так бы и сделала.

Но теперь Мелани новая. Или даже новейшая. Через месяц после Дня благодарения она стала выглядеть совершенно иначе. В очередной раз. Теперь у нее асимметричная стрижка, колечко в носу, за что родные ее пилили, пока она не сказала, что выбор был между пирсингом и тату. А теперь, когда она переоделась в бикини, я вижу, что она перестала брить волосы под мышками, хотя они у нее тонкие и светлые и это едва заметно.

— Пока, — говорит подруга, выскальзывая за дверь, а ее мама сует ей в руку крем для загара с коэффициентом защиты 40. Моя же мама ищет в чемодане лупу, чтобы осмотреть все матрасы на предмет клопов. Отыскав ее, она подходит ко мне и делает вид, что рассматривает учебник по химии. Я резко его захлопываю. Она недовольно смотрит на меня.

— Думаешь, я хочу за тобой надзирать? Я-то думала, что, когда ты уедешь в колледж, у меня появится куча свободного времени, но выходит, что следить за твоей успеваемостью — это работа на полную ставку.

Да кто тебя просил за мной следить? Я вспыхиваю. Но только в мыслях. Прикусив губу, я открываю химию и покорно перечитываю начальные главы, чтобы наверстать упущенное. Но и в этот раз я понимаю не больше, чем при первой попытке.

Вечером мы все вшестером отправляемся ужинать в мексиканский ресторан, в один из восьми, сотрудничающих с нашим курортом. Каждый год в первый вечер мы идем именно в него. Официанты тут ходят в огромных сомбреро, играет гастролирующая группа мариачи, но еда на вкус точно такая же, как в «Эль Торрито» дома. Когда официант спрашивает, что мы будем пить, Мелани заказывает пиво.

У родителей глаза на лоб лезут.

— По закону тут нам можно, — как ни в чем не бывало говорит она.

Мама смотрит на Сьюзан со значением.

— Мне кажется, это неразумно, — добавляет она.

— Почему? — я решаюсь бросить вызов.

— Если тебя интересует мое мнение, то это связано не столько с возрастом, сколько с ожиданиями. Там, где вы выросли, алкоголь разрешено употреблять с двадцати одного года, так что сейчас вы пить, вероятно, не готовы, — отвечает Сьюзан как терапевт.

— Извините, вы что, в колледже не учились? — спрашиваю я. — Не думаю, что в этом отношении все сильно поменялось. Вы что, забыли, что все там только и делают, что пьют?

Мои родители переглядываются между собой, потом смотрят на Сьюзан со Стивом.

— Так в этом дело? Ты в колледже слишком много выпивала? — спрашивает папа.

Мелани начинает так хохотать, что бутилированная вода, которую привезла моя мама, брызгает у нее через нос.

— Извините, Фрэнк, вы что, Эллисон совсем не знаете? — Они продолжают смотреть вытаращенными глазами. — Во время поездки прошлым летом пили все, — взрослые просто в шоке. — Ой, да ладно! В Европе можно с восемнадцати! Так вот, пили все, кроме Эллисон. Она же — сама добродетель. А вы спрашиваете, бухает ли она в колледже? Это просто смешно.

Папа смотрит на меня, потом на Мелани.

— Мы лишь пытаемся понять, что с ней. Почему средний балл — два и семь.

Теперь пришел черед Мелани таращить глаза.

— У тебя два и семь? — она зажимает рот рукой. — Извините. — В ее взгляде удивление смешано с уважением.