Золотая медаль - Олесь Донченко

Марийку это просто ошеломило.

— Нина, — вскрикнула она, — что ты говоришь? Разве я хотела «угробить»? Я могла ошибиться, но говорила тебе искренне, от всего сердца.

— Ха-ха, — засмеялся Коробейник, — от всего сердца могла убить во мне желание работать дальше…

Со временем, когда Нина вспоминала этот разговор, ей становилось больно, тяжело на душе. Знала, что напрасно обидела подругу. Первой мыслью было извиниться. Но что-то мешало, какое-то другое чувство не разрешило это сделать.

До сих пор Нина Коробейник была первой в классе. Она не имела других оценок, кроме пятерок. И вот Марийка Полищук тоже стала отличницей. И Коробейник поняла, что пятерки бывают разные. У Марийки они были «особенные» (как впервые об этом высказалась Надежда Филипповна). Все чаще учителя называли Марийку в качестве примера для всего класса, восхищались ее глубокими ответами, ее безупречными контрольными роботами.

Нина ощутила, что она неожиданно оказалась на втором плане. Девушка попробовала и себе засесть за книги, чаще заходила в библиотеку, писала конспекты. Но больше как на неделю у нее не хватало силы воли работать настойчиво. И вдобавок часто посреди напряженной работы над уроками мелькал какой-то новый образ из рассказа, который Нина писала, и учебник откладывался.

Тогда Коробейник решила, что ее пятерки останутся с нею, что и школу она окончит наверно с золотой медалью, а вот как будет с Марийкой — еще неизвестно. Неизвестно, помогут ли ей пятерки текущего года, если в предшествующих классах она большей частью шла на тройках. Выпускной экзамен все покажет.

О золотой медали Нина мечтала страстно, но никому об этом не говорила. Была у нее тайная мысль, что получит она медаль одна-единственная на весь класс, а это же какая честь, какой успех, какая награда!

Нельзя сказать, чтобы Нина не беспокоилась об успехе всего класса. И совсем не против была бы она, чтобы несколько ее подруг получили, ну, скажем, серебряные медали. Но золотую Коробейник оставляла только себе. Она ярко представляла, как на педагогическом совете директор школы громко заявит: «Из всего десятого класса золотой медали заслуживает только Нина Коробейник!»

А как небрежно можно будет выхваляться в разговорах: «В таком-то году я единственная окончила N-скую школу с золотой медалью!..»

Но было бы неправильно думать, что Коробейник училась ради награды или пятерок, как Лида Шепель. У Нины на первом месте были знания, она с глубоким уважением относилась к ученым, писателям, по-ученически вырезала из газет их портреты и некоторое время думала, что самые большие ученые — авторы учебников. Большим было ее разочарование, когда кто-то объяснил, что это не всегда так.

Был двенадцатый час ночи. Нина сидела за уроками. Несколько раз в кабинет отца заходила мать и разговаривала с кем-то по телефону. Нина знала, что мать звонит на завод — отца не было дома второй день, он заканчивал спешную работу.

Неожиданно вспомнилась Марийка. Как часто приходила она сюда, в эту комнату, какие здесь были споры, какие горячие разговоры! Подумалось, что это же она сама, Нина, оттолкнула свою подругу. Марийка, наверное, почувствовала холодок, которым начало дышать отношение к ней Нины.

Коробейник ругала себя за то, что изменила отношение к подруге. Разве Марийка в чем-то виновата? Может, в том, что выходит на первое место среди отличников? Как было бы хорошо, если бы исчезло это мутное чувство, чтобы ясными глазами можно было смотреть подруге в лицо, радоваться ее успехам, помогать ей!

В конце концов приехал отец. Он неуклюже протиснулся в комнату, взял дочкину голову в ладони, поцеловал.

— Побледнела, Нина, побледнела! Наука тяжело дается? Или может, не дают покоя лавры выдающихся романистов?

За поздним ужином Нина спросила:

— Отец, что это за чувство — зависть? Ты когда-нибудь завидовал?

Роман Герасимович положил нож и вилку.

— Ого-го, не раз! Чудесное чувство!

— Нет, ты, пожалуйста, серьезно.

— Абсолютно серьезно, до сотой доли миллиметра. А что, разве я не живой человек? И сейчас завидую кое-кому со своих товарищей по работе.

— Чем же, отец, это чувство — замечательное?

— Вдохновение дает, задор. Чем я, мол, хуже товарища Энского? Ну, и работаешь так, что через месяц-второй, глянь, уже не только догнал товарища Энского, но и перегнал! У него — отличная конструкция детали, а у меня — еще более совершенная!

Нина глянула на отца большими задумчивыми глазами.

— А я, когда завидую, терзаюсь. Минутами просто ненавижу свою подругу. И сознание того, что во мне камнем сидит это чувство, еще больше удручает.

— Ну, это совсем другое, — сказал Роман Герасимович. — Обезьянье чувство. Рудимент. Зависть должна переходить в соревнование, это — по-нашему, по-большевистски. Но не страшно. Выжми себя, как мокрый платок, и все. Пока не останется в сердце ни одной капли такого свинства.

Нина видела — отец стал задумчивый и хмурый, его, наверное, неприятно поразили ее слова.

Задумалась и Нина. В самом деле, откуда у нее появилось это чувство? Неужели у нее такое мелкое и подлое… — да, да — подлое сердце?

А может, во всем виновата Марийка?

Эта мысль была, как назойливый комар, от которого отмахнешься, а он снова и снова жужжит над ухом. Прошли дни, и со временем Нина в самом деле убедила себя, что Марийка — просто выскочка и подхалим, и что в ней до сих пор все ошибались. Остался у Нины еще какой-то уголок сердца, который протестовал против этого «постановления», но на него можно было не обращать внимания.

Как-то в воскресенье пришла Юля Жукова. Нина обрадовалась ей, но Жукова была чем-то обеспокоена.

— Что у тебя с Марийкой? — спросила она. — Вы кувшин разбили, что ли?

Нина пожала плечами:

— Откуда я знаю? Какой кувшин ты имеешь в виду?

— Не хитри, — строго сказала Юля. — Расскажи мне обо всем искренне, как подруге.

Что-то утаить от Жуковой, быть с нею неискренней — дело зряшное. Об этом хорошо знали ее подруги. Да и нельзя было сказать неправду, когда тебе просто в душу заглядывают такие ясные и вместе с тем суровые Юлины глаза.

— И не думаю хитрить, — промолвила Нина. — Но скажи, разве ты никогда не разочаровывалась в людях?

— Ты хочешь сказать, что разочаровалась в Марийке?

— А неужели ты и до сих пор ею восхищаешься? Видишь, Юля, я все проанализировала, все ее черты характера…

— А свои собственные?

— Не понимаю! Ты, Юля, как прокурор. Оставь это. Я тебе все, как есть, расскажу. Разве тебя не поразило, например, что Марийка на семейную вечеринку пригласила своего классного руководителя? Я на месте Юрия Юрьевича не пришла бы!

Жукова удивленно подняла брови.

— Не пришла бы! — упрямо повторила Нина. — Неужели ты ничего не понимаешь?

— Что? Что именно?

— И в самом деле не понимаешь? Но это же обыкновенное подхалимство! Диву даюсь, как она не пригласила еще и директора школы.

Юля громко засмеялась.

— Ты чего? — спросила Нина.

— Над твоим анализом смеюсь! Проанализировала черты характера! Здорово! Знаешь, это и смешно, и возмутительно. Приводит в негодование, Нина! То, что ты мне сказала. Марийка и… подхалимаж! Нет, это надо уметь!

Нина молча кусала губы.

— Меня интересует, — вела дальше Юля, — с какого времени ты заметила у Марийки этот грех? Не с того ли времени, как она с блеском ответила урок о творчестве Леси Украинки?

Нина встрепенулась.

— Ты думаешь, что я… завидую?

— Ты очень быстро угадала, что я думаю! Ты завидуешь успехам Марийки. Марийка стала учиться лучшее за тебя, и это выбило тебя из колеи. В тебе есть такой душок, есть! Ты любишь быть первой.

— Люблю! — вспыхнула Нина.

— И хорошо, что любишь. Но как ты можешь разлюбить подругу, которая тебя опережает? Да ею же гордиться надо, это успех всего класса — еще одна отличница!

Нина тихо промолвила:

— Не ругай меня, Юля. И не агитируй. Я, может, уже много думала над этим…

Юля заглянула Нине в лицо и так же тихо посоветовала:

— А ты еще подумай… Перебори себя. Подумай, Нина…

18

В театре русской драмы шла премьера «Три сестры». Марийка договорилась с матерью пойти на спектакль. Для девушки это был маленький праздник: ведь так редко удается провести вечер с матерью, да еще в театре.

Билеты были куплены заранее. Наступал вечер, но мать где-то задерживалась. Марийка уже волновалась — до начала спектакля оставался один час. Девушка то и дело подбегала к окну глянуть на улицу, напряженно ждала звонка. Матери не было.

Что делать? А может, с нею что-то случилось?

Когда Марийка хотела уже бежать к соседям позвонить по телефону в Институт генетики, в конце концов в прихожей прозвенел звонок.