Тонкая нить - Наталья Арбузова

Сон в летнюю ночь все длился. Я прилегла на лысый лужок, роса упала на меня и… цветы, травы буйно проросли сквозь меня при лунном свете. Я перебирала их, шевеля пальцами, и внезапно поняла, что стала уже землей русской. Любимые реки побежали от изголовья моего, как от волос царевны Волховы. Поток-богатырь и тому не удивился, но сказал как всегда разумно: «А ты думала, что земля твоя лишь прах, в который ты отыдешь? Нет, ты всегда была с нею едина».

Проснулась я от холода. Светало, Гоголь сидел рядом, поправляя на мне шинель. Поток-богатырь непробудно спал на затоптанном лугу. Исчезли цыгане и цыганские лошади вместе с коханым ослом моим. Черт, бодрствовавший поодаль, заметил пробуждение мое и услужливо подал мне зеркало. Я увидела в нем себя одну, Наталью Ильиничну Арбузову, несколько бледную после бурно проведенной ночи. Но я была рада своему привычному лицу не менее, чем коллежский асессор Ковалев вновь обретенному носу.

13

Мы отправились в Сулу, увязав позади брички живой багаж свой и приготовившись к нелегким объясненьям с таможней на предмет похищения людей с целью полученья выкупа. Однако ж при повторном пересечении нами злополучной российско-украинской границы божественному провиденью было угодно наслать крепкий сон на стражей ее. Впрочем, где замешался бес вроде нашего, всуе бдяй стрегий. Мы благополучно вторглись в свою же Малороссию, и Гоголь заметно успокоился.

Мы догнали обоз – чумаки тянулись в Крым за солью. Я обнаружила живой интерес к цели их путешествия. Аж с 1990 года мне запомнился страх мой по поводу исчезновения соли. Услыхав такую мысль, Гоголь сделал знак, и вот уж мы на пути в Крым. Слышится крик форейторов – нас обгоняет царский поезд. Екатерина Великая едет в недавно покоренный не без помощи запорожцев Крым по приглашенью князя Потемкина-Таврического. На козлах красуется провожатый Евтух Макогоненко в синем казацком жупане. Черт мигом высунулся из кармана моего и шепнул: «Проси, проси чего-нибудь!» Я хотела было крикнуть: «Крым! Крым прошу обратно!» Но тут пылью хлестнуло в глаза мне, и царица вдруг пропала, будто вовсе не бывала.

Ехали мы нескоро. Я думала о скверной манере Никиты Сергеича Хрущева по-ленински раздавать то, что ему не принадлежало. Остановились в потемкинской деревне, где только что при встрече царского поезда носили задами жареного гуся из избы в избу. Думали попасть на остатки гуся, но его уж увезли в следующую потемкинскую деревню. Печальные советские аналогии приходили мне на ум. Вспоминались образцово-показательные хозяйства и бравые деревенские фильмы типа «Свадьбы с приданым». Поток-богатырь, прозрев настроение мое, сказал с сердечным сокрушеньем: «Не нами началось, не нами кончится».

Вот уж мы, бывалые люди, узнали и Крым, горою поднимавшийся из моря, и болотный Сиваш. Проезжаем Симферополь – к нам с петицией сторонники независимой Крымской республики. Гоголь отнесся к их прожекту холодно. Поток же богатырь рассудил так: «Это вроде куклы-матрешки. Украина часть России, Крым – Украины, хоть и незаконно. Грузия принадлежит России, Абхазия – Грузии. Молдавия входит в Россию, а Приднестровье в Молдавию. Эти су-ве-ре-ни-теты – палка о двух концах. Отделяешься сам, так не кричи караул, коли и от тебя отделятся. Этому конца не будет». Я вспомнила, что в Эстонии, за вычетом злосчастных русскоязычных, из оставшегося одного миллиона населенья тоже выкраивается два разных народа, не понимающих языка друг друга – на севере и на юге. Они это тщательно скрывают.

Севастополь встретил нас ослепительно чистым и белым, как Белая гвардия. Синеет смехотворно арендуемая бухта, в дымке пропитанный русской кровью курган. Над кораблями подняты андреевские флаги, тоже белые, как Белая гвардия. Метут листвою от морского ветра южные деревья в парке. Когда-то мой молодой сотрудник Сережа Халфин, сын капитана дальнего плаванья, ворчал: «Да, Наталья Ильинична, знали бы вы, какой у нас в Севастополе в городском парке разврат». На что я отвечала: «И, Сережа, чтоб наблюдать разврат, не стоит ездить так далёко. Разврат можно наблюдать повсеместно. Стоит проехать тысячу верст, чтобы поглядеть на добродетель». Сережа бубнил: «Правда ваша, Наталья Ильинична. Стоит проехать тысячу верст, чтобы поглядеть на добродетель». Теперь он отправился глядеть на добродетель в Соединенные Штаты Америки. Там ее хоть отбавляй.

Едем по узкой дороге высоким морским берегом, минуя Форос. Впереди виден Мелас – именье Алексея Константиныча Толстого. В Форосе лазала я с тринадцатилетними сыновьями через забор санатория ЦК в оккупированный этим учрежденьем форосский парк, а охранник стаскивал меня за ногу привычным для меня образом. Тут же разыгралось приснопамятное форосское плененье Михаила Сергеича Горбачева. Но здесь происшествие совершенно закрывается туманом, и что на самом деле произошло, решительно ничего не известно. Задумавшись о загадках сей истории, я лишь тогда заметила вновь материализовавшегося подле меня А. К. Толстого, когда он произнес в задумчивости и едва слышно: «Ты помнишь ли вечер, как море шумело».

Взглянув в неописуемо прекрасное в раздумье лицо А. К., я заметила про себя, что не столько надо бояться пропажи соли поваренной, сколь исчезновения соли земли – тех, кто создает и умножает национальную языковую культуру. Если соль не солона, чем сделаешь ее соленою? Вначале было cлово, тут разночтений быть не может. Язык первый определяет самостоянье народа, вера крепит его. Поездивши в такой-то бричке, я ни пить, ни есть не буду, а буду работать слову.

Миновали Ливадию. Алексей Константиныч Толстой с живостью высунулся из брички – выше нас по тропе проехали верхом император Александр II с княжной Долгорукой. Пока А. К., приостановив Селифана, архипочтительным образом поклонился, шустрый наш черт успел влезть на козлы. Напрасно Селифан показывал ему увесистый москальский кулак величиною с маленькую тыкву – самонадеянный бес овладел вожжами. Вместо того чтобы поворотить к Байдарским воротам, он нашел на беду дорогу вниз, и бесовская тройка без колебаний ринулась в расступившееся море. Очень скоро были мы в Керченском проливе, средь резвящихся дельфинов. Таким-то манером мы въехали как посуху в жемчужное Азовское море. На берег выбрались только в Таганроге, оставив А. К. Толстого неведомо где – надеюсь, что не в пучине морской.

Таганрог встретил нас в трауре. Только что отправили в Петербург гроб с телом императора Александра I. Мы нагнали скорбный кортеж при выезде из города и тихо двинулись за ним. Но время как-то ловко передернулось, и я очнулась уже когда черт мой из кармана громко шепнул мне: «Пуст, пуст! Гроб-то пуст!».

Мы стояли совершенно незримыми, не видя даже собственных ступней, но в почтительном сёркле, при церемонии вскрытия прибывшего из Таганрога гроба в присутствии царской семьи в Санкт-Петербурге. О ужас, и не только наш – гроб был и вправду пуст. Пустым он был и захоронен под заранее подготовленной плитой с именем государя императора Александра I, за неимением иного выхода из создавшейся двусмысленной ситуации, коей и без того предшествовало отягощенное мятежом междуцарствие – следствие с опозданием вскрытого завещанья. Как говорит мой шеф по альманаху «Дворянское собрание» Борис Прохорович Краевский, кабы ковчежец с волей «покойного» был вскрыт на день раньше, не было бы 14-го декабря, отъезда Марии Волконской в Сибирь и всех прочих атрибутов этой красивой легенды. Декабристы не разбудили бы Герцена, и он мог бы спать, как наш Поток-богатырь, до второго пришествия.

Вот какая история случилась в северной столице нашего обширного государства. Мы вышли озадаченными из царской усыпальницы снова в наш 1998 год. Поток-богатырь проявился из воздуха, как тот же чеширский кот, научившись этим штукам у творца своего А. К., и сказал невесело: «Вот случился же грех – под плитою с именем государя императора Александра I пусто было. А мог быть и хуже того грех, кабы доподлинным останкам убиенного государя Николая II довелось лежать под безымянной плитой и с формулировкой: за веру Христову умученный. Боже избави!»

14

Воистину, возвращенье наше в Сулу было подобно старинной русской игре «Гусёк». Вроде бы твоя фишка почти уж достигла выигрышного поля – царевниного терема. Ан глядь, с новым броском кости попала на несчастливую клетку и вновь отброшена далеко назад в тридевятое царство – поди туда не знаю куда, принеси то не знаю что. Я вспоминала страшного колдуна гоголевского, который, гоня коня в Канев, попал в Шумск, а поворотив к Киеву, увидел через день Галич. Мне стало казаться, что не испить нам светлой сульской воды, уже бо Сула не течет серебряными струями ко граду Переяславлю. Часы наши опять соскочили на другое время, и вот уж я в лаптях-скороходах хожу по Сибири за старцем Федором Кузьмичом. Он хоть и бит кнутом за беспаспортное бродяжничество, однако поразительно похож на государя императора Александра I. А до тайного ухода Льва Николаича Толстого из дому еще ох как далёко. Бричка неотступно следует за мной, подобно обозу, посланному генералом Раевским в Сибирь вослед его исступленной дочери.