Черный ворон (Черный ворон - 1) - Дмитрий Вересов

- Погоди, - недоуменно сказала она. - Я слышала, что изумруд - очень дорогой камень. Зачем же ты так?

- Носи, - грустно сказал он. И замолчал, давая ей время хорошенько насладиться подарком.

И вот она сложила гарнитур в коробочку, спрятала ее в сумку и вопросительно посмотрела на него.

- Я хочу, чтобы у тебя осталась обо мне хорошая память, - сказал он.

У Тани болезненно сжалось сердце.

- Это мой прощальный подарок, - продолжал Женя. - Меня переводят в другой город. Насовсем.

- А ты... - прошептали ее побелевшие губы, - ты не можешь... отказаться?..

- Не могу. Это приказ.

- Так ты военный?

- Да. В некотором роде.

Она посмотрела на него глазами подстреленной лани.

- Поверь, если бы я... если бы я только мог...

Он не договорил. Рот его дрогнул, изогнулся ломаной линией. Женя поспешно развернулся, выпрямился и быстро пошел прочь.

Она с растерянным лицом смотрела в его прямую, удаляющуюся спину.

Он ушел из ее жизни навсегда.

Через неделю Нинка потащила Таню в консультацию.

Еще через день Таня пошла в клинику и сделала аборт.

V

К двадцати одному году Ванечка окончательно стал фигурой трагикомической, одной из живых факультетских легенд. Тумановский, идейный лидер круга хайлайфистов, на самой нижней периферии которого болтался Ванечка, как-то окрестил его "лунным Пьеро", и кличка эта приклеилась прочно. Тумановский, как всегда, попал в точку - Ванечка действительно напоминал Пьеро, особенно в те дни, когда приходил на факультет со злого похмелья, мотался по коридорам с грустной, дрожащей улыбкой на бледном лице и, завидев кого-нибудь знакомого, безуспешно пытался сшибить копеек тридцать до стипендии. Однако в анналы филфака Ванечка попал вовсе не благодаря "литерболу" - в этом отношении до высшей лиги ему было далеко, как до Кейптауна. Никому бы не пришло в голову поставить его в один ряд с такими заслуженными "мастерами, как, например, Боцман Шура, который всего лишь раз явился на факультет трезвым, дошел до площадки второго этажа - и тут же покатился назад в белогорячечной коме, пересчитав костями все ступеньки знаменитой филфаковской лестницы.

Нет, не Бахус принес Ванечке его горькую славу, но Амур. Влюблялся Ванечка примерно раз в два месяца - влюблялся люто, до корчей и обмороков, мучительно, безнадежно и безответно... Вообще-то, Ванечка был неглуп, воспитан, довольно хорош собой и по всем статьям не был обречен постоянно нарываться на роковое отсутствие взаимности. Более того, многие девочки на него исподволь заглядывались. Но Ванечка этих взглядов не замечал - горячее, слепое сердце тянуло его в сторону и вверх... к недосягаемым сияющим вершинам...

Предметом Ванечкиной любви неизменно становились самые-самые красивые, избалованные мужским вниманием. Светлоокая эстонка Тайми, высокая, тоненькая и гибкая, как тростиночка. Оля Нот-кина, похожая на Мэрилин Монро. Пылкая Карина Амирджанян, секретарь комсомольской организации курса... После нескольких дней одиноких терзаний Ванечка решался наконец открыть свои чувства. Как правило, объяснение проходило в самых неудобных местах - в аудитории, в буфете, в общественном транспорте. Увлекшись и не замечая присутствия посторонних, Ванечка мог бухнуться на колени, разрыдаться, начать целовать руки, край платья, туфельки. Девушки, поставленные в идиотское положение, немедленно прекращали с ним всякое знакомство.

(Кое-кто использовал это обстоятельство в своих интересах. Например, когда разговор с Кариной о комсомольских делах приобретал неприятную для собеседника тональность, тот мог сказать: "Кстати, я в буфете встретил Ларина. Он сказал, что допьет кофе и заглянет сюда". Карина менялась в лице и пулей вылетала из кабинета. Неприятная беседа откладывалась на неопределенный срок. Или какой-нибудь факультетский донжуан, пресытившийся обществом роскошной, но тупой, как бревно, Оли, в ответ на ее упреки говорил: "Ну что ты, я тебя вовсе не избегаю. Поехали завтра на пикничок. Ванечка Ларин звал...")

Так было в тех случаях, когда предметами Ванечкиной страсти становились красавицы, знакомые по учебе или через общих приятелей. Самостоятельно знакомиться Ванечка не умел. Стрелы безжалостного Амура поражали его в библиотеке, в метро, на улице, один раз даже в пивной. Ванечка отворачивался, вставал, уходил, и небесные черты прекрасной незнакомки запечатлевались в раненом сердце навек - до следующей стрелы.

Страдания Ванечки были неописуемы. И хоть как-то облегчить их могло одно-единственное средство: Ванечка впадал в запой.

На факультете он не завел себе друзей. Так, поверхностные приятели, эпизодические собутыльники. С одноклассниками-"мушкетерами" он теперь почти не встречался: Ник Захаржевский учился в Москве; Ленька Рафалович - в Петергофе на казарменном положении; Поль, закончивший университет, то мотался по экспедициям, то безвылазно сидел в своем институте. Ближе всех была Елка, которая поступила-таки в свою "Тряпку", но вне мушкетерского круга особого предмета для общения у нее с Ванечкой не было. Всех друзей студенческих лет Ванечка обрел в КЛЮВе.

Даже самые активные члены КЛЮВа (Клуба Любителей Выпить) затруднились бы объяснить, что это, собственно, такое. Альтернативная молодежная организация? Клуб по интересам? Тайное общество? Едва ли. Никакого фиксированного членства, никакой организационной основы, никакого правления, взносов, списков, устава, ритуалы зыбки и изменчивы. Первичные ячейки могли возникать в любом питейном заведении города, а то и просто у пивного ларька - и самораспускаться после второго стакана или кружки. Собрания проводились где угодно и когда угодно, в любом составе - был бы продукт. Имелся, конечно, пароль, по которому клювисты могли с ходу опознать друг друга - нужно было подмигнуть и сказать: "Рюмочка не повредит!" Если человек отвечал: "И вторая не повредит!" - значит, свой. Но этим паролем почти никогда не пользовались: опытные клювисты распознавали друг друга без всяких слов. Бытовало среди них и собственное обращение к соратнику "портвайнгеноссе". Кто-то даже наладил производство фирменных значков самодельные белые с черным "пуговицы" с изображением рюмки и девизом: "Будем пить, как папа!" Но значки эти были лишь у немногих, притом среди этих немногих большинство никакого отношения к КЛЮВу не имело.

В основе КЛЮВа лежали рефлексы и самоощущение. Сложились по-своему очень четкая иерархия, кодекс чести и правила поведения. Об этих вещах не говорилось никогда, но каждый клювист знал, что есть общегородской штаб движения знаменитый "Сайгон" на углу Невского и Владимирского, - и что это единственное в городе место, где пить спиртное западло, хотя являться туда можно бухим в хлам. Всякий, кто пьет в "Сайгоне", - заведомый чужак. Исключение делалось лишь для одного человека - заседающего в "Сайгоне" председателя движения, профессионального алконавта, похожего на еврея-старьевщика сына известнейшего кинорежиссера. Председатель никогда ни о чем не просил, но налить ему стакан было для каждого клювиста делом чести, а уж если удавалось снять председателя с места и напиться с ним в усмерть в любой точке города - от общественного сортира возле "Жигулей" до ресторана гостиницы "Астория" - это составляло поступок героический, мгновенно поднимавший на следующую ступеньку в сложной иерархии КЛЮВа. В каждом районе существовал свой штаб, как правило, в одном из пивбаров, и свой председатель, имевший особые отношения с администрацией. В обмен на угощение районный председатель обеспечивал клювистам беспрепятственный проход в заведение - как изначальный, так и после командировки в ближайший магазин, - чистые стаканы, закуски, не подававшиеся другим посетителям.

Женщин в КЛЮВе не было. Лишь считанные единицы абсолютно лояльных, проверенных и функционально незаменимых особ женского пола - продавщицы, буфетчицы, официантки - принимались в почетные члены. В Ванечкиной ячейке такой "почетной" была Ангелина - буфетчица из "академички".

Но главное - стать клювистом невозможно, им надо родиться. Этого вообще не объяснишь словами, и даже собственно алкоголь здесь ни при чем. Можно выпить три цистерны - и ни на полшага не приблизиться к сущности клювизма. (Яркий пример - тот же Боцман Шура). А можно раз в полгода принимать кружечку пивка и быть братком настоящим.

В этом содружестве Ванечка обрел двух близких друзей. Один из них - его одногодок, студент-биолог Андрей Житник (не Андрюша и не Андрюха, а только Андрей). Насмешливый, чуть циничный, немного похожий на Ника Захаржев-ского, Андрей был мастером экспромта, классным тамадой, автором своеобразных песен, которые сам же и исполнял, аккомпанируя себе на гитаре. Он владел только тремя аккордами, но так виртуозно, что бедности гармонии никто не замечал. В основном это были шуточные, юмористические песенки, ироничные полу пародии на Вертинского, Высоцкого, Окуджаву. Иногда встречалась и лирика, но лирика специальная, сугубо житниковская.