Любовные секреты Дон Жуана - Тим Лотт

– Поппи, смотри какой здоровенный шмель. Смотри, как он жужжит и кружит над цветами. Ой, я боюсь, а ты боишься? Огромный злобный шмель летит укусить твоего дедушку. Ой-ой-ой, как он жужжит.

Поппи смотрит на меня, а я на нее. Мой отец не понимает, что дети – такие же люди. Для него они – дети, представители иного биологического вида. При них надо строить рожицы, говорить не своим голосом и вообще дурачиться. Сейчас он говорит, «как Поппи», – нараспев и на октаву выше собственного голоса, и так будет продолжаться в течение последующих пяти часов. Я смотрю на него с нежностью, и мне приходит в голову, словно в первый раз: «А ведь дети стесняют папу».

Он не виноват. Я люблю своего отца, и он был хорошим отцом – с его точки зрения. Но когда мы росли, его не было рядом: он работал по четырнадцать часов в сутки. А если и появлялся, в модели семьи олицетворял правосудие и власть: благосклонное, но недосягаемое, и иногда свирепое божество. Теперь, уже дедушка, оказавшись в ловушке других времен, он не может больше играть роль, которой его обучили, и подражает тому, как, в его представлении, нынешние взрослые обращаются с детьми. Это очень слащавая и совершенно беспомощная манера. И меня она сильно раздражает.

– Ой, смотри-смотри, Поппи. Вот и кошечка. Злая, нехорошая кошечка хочет поймать птичечку. Злая, нехорошая кошечка хочет скушать птичечку. Поппи любит кошечек? Смотри, птичечка…

– Дедушка, а козявка все равно торчит.

Айрис берет Поппи за руку и ведет на кухню. Она говорит – совершенно обычным голосом:

– Хочешь помочь мне приготовить обед?

– Да, бабушка.

– Ладно, ты порежешь морковь и почистишь картошку.

– Хорошо, бабушка.

Наконец мы садимся обедать. Поппи ведет себя тихо и прилично. Она любит дедушку и бабушку, как любит все в этом мире. Может ли взрослый, подобно ребенку, наполниться такой же любовью и страстью? Поппи плачет, если обнаруживает царапину на какой-нибудь из своих игрушек. Она по-настоящему расстраивается, и это не чувство собственности, она их любит. Она плачет, когда видит раздавленного муравья, плачет, когда улетает бабочка, которую она хотела поймать. В ее маленьком теле живут огромные чувства. Мне кажется, что чувства взрослого уменьшаются по мере того, как он взрослеет, покуда не наступает старость, как у моих родителей, и на место чувств не приходит доброжелательное безразличие. Такова логика нашей жизни – неодолимое измельчание масштаба.

Мы приступаем к воскресному жаркому. Оно очень вкусное – как всегда. Единственное, что умеет готовить моя мать, – это воскресное жаркое. За свою жизнь она готовила его не меньше десяти тысяч раз, и теперь могла бы накормить всю Англию. Все очень мило, но мне грустно. Я вернулся к маме и папе. В этом есть какая-то несостоятельность. Я должен сидеть за воскресным обедом с женой и дочерью, а не с мамой и папой. Кругом сплошная несостоятельность.

Поппи нечаянно роняет картошку на пол, не обращает на это внимания и продолжает есть. Прежде чем я успеваю что-либо сказать, замечаю блеск в отцовских глазах и слышу его голос, – тот самый, который хорошо помню, голос патриарха:

– Мне кажется, вы что-то уронили, юная леди.

Поппи продолжает есть, не реагируя на его слова. Думаю, она так сосредоточена на еде, что вряд ли слышит.

– СЕЙЧАС ЖЕ подними картошку.

– Отец…

– Папа, дедушка ругает меня.

– Не расстраивайтесь, юная леди. Просто поднимите картошку, если не хотите, чтобы я вас отшлепал.

– Папа, дедушка хочет меня отшлепать.

Я понимаю, что Поппи откровенно манипулирует мною, знаю, что ей следует поднять картошку, знаю, что она плохо себя ведет. Но она не привыкла к такому обращению – обращению господина со слугой, а мой старик только так и умеет воспитывать. К тому же, Поппи не его дочь – моя.

– Отец…

– Одну минуту, молодой человек. Теперь послушайте вы, юная леди. Я считаю до трех. Если вы не поднимете картошку, узнаете, тяжелая ли у меня рука.

– Папа, пожалуйста…

– Отец. Прекрати! Не смей угрожать моей дочери.

– Что?

– Я никогда не шлепаю Поппи. И ты больше никогда не будешь этого делать.

– А что плохого в том, чтобы отшлепать? Тебе от этого вреда никакого не было.

– Разве?

– Что ты имеешь в виду?

– Тебе никогда не приходило в голову, что эмоционально ни у одного из твоих сыновей жизнь не состоялась?

– Да перестань.

– Тебе никогда не приходило в голову, что ни Сэм, ни я не можем выстроить прочные отношения с женщиной? Тебе не приходило в голову, что, возможно, это связано с тобой и мамой?

– А теперь подожди.

Он говорит тем же тоном, которым беседовал с Поппи: твердым, властным, напыщенным, предполагающим беспрекословное подчинение.

– Во-первых, твоя мать здесь ни при чем. Во-вторых, если ты считаешь, что твой брак разваливается потому, что я тебя шлепал время от времени, то это полная чушь!

– Дело не только в том, что ты меня шлепал.

– А в чем же?

– Ну, я не знаю. Ты никогда с нами не… разговаривал. Ты делал нам замечания. Ты никогда не относился к нам, как к равным.

– А вы и не были равными. Вы были детьми.

– Ты всегда заставлял нас чувствовать себя маленькими.

– Значит, все дело во мне и в маме. И ты совершенно ни при чем.

Я взглянул на Поппи. Она с явным удовольствием наблюдает за происходящим, ковыряясь в тарелке. Я решаю, что самое время показать отцу, как сегодня принято вести себя с детьми, не угрожая насилием. Я поворачиваюсь к Поппи и очень мягко говорю:

– Поппи. Не могла бы ты поднять картошку?

– Сейчас.

– He сейчас. Сделай это немедленно.

– СЕЙЧАС. Только закончу есть.

Отец почти не скрывает насмешки. И вдруг меня захлестывают чувства из детства: волна беспомощности, прилив бессилия, ярость, разочарование, грусть.

– Малыш, я не собираюсь повторять. Подними картошку.

Поппи продолжает есть.

– ПОДНИМИ КАРТОШКУ!

Получается даже громче, чем я рассчитывал. Голос мой, но мне кажется, что он принадлежит кому-то еще. Моему отцу. Я превратился в своего отца. Поппи начинает реветь.

– Это несправедливо! Я ненавижу тебя, папа.

– Просто подними картошку.

Она швыряет картошку на тарелку так, что куски разлетаются по скатерти.

– Иди в свою комнату.

– У меня нет своей комнаты.

– Иди в комнату дедушки и бабушки.

– Пожалуй, не стоит. Там довольно дорогой фарфор, – возражает Айрис.

– Ей нужна хорошая взбучка, – комментирует отец.

Сейчас я готов с ним согласиться, но мое либеральное сознание не позволяет мне этого сделать.

– Похоже, что так, Поппи. Это черный кружок. Согласно многим пособиям по воспитанию детей, награда лучше наказания. Поэтому я купил альбом, в который наклеиваю золотые звездочки, когда она ведет себя хорошо. За двадцать золотых звездочек полагается пластмассовый пупс. Но каждый полученный черный кружок необходимо перекрыть золотой звездочкой, чтобы заслужить игрушку, – так что вместо двадцати может понадобиться двадцать одна или двадцать две звездочки.

К сожалению, когда мы с Бет разошлись, злоба и боль Поппи вылились в бунт непослушания, и у нее так много черных кружков, что игрушкой и не пахнет. Пряник сменился кнутом. И по-научному не получилось.

– Мне все равно, – огрызнулась Поппи.

И это правда. Я чувствую полную беспомощность.

Воцарилось напряженное молчание. Наконец заговорила Айрис:

– Поппи, пойдем, поможешь мне вымыть посуду? Поппи послушно встает и идет на кухню. Я сижу напротив отца и думаю о том, как все погано, и о том, что разные поколения повторяют одни и те же ошибки, и о том, что я не умею общаться ни со своими родителями, ни с детьми, ни с женщинами. По крайней мере, у меня остаются друзья, заключаю я.

8

Не то чтобы у меня осталось много друзей. Мне кажется, распад брака и последовавший процесс разложения обратил многих в бегство. Но я не очень переживаю, потому что лучшие – Кэрол и Мартин – остались. В эти дни мы стали по-настоящему родственными душами, особенно с Кэрол. На Мартина можно положиться, он добрый и никогда не пожелает зла, но общение с ним зачастую сродни преодолению полосы препятствий, наподобие аттракционов «Большого приключения». Вы направляете разговор по одному пути, а в результате или оказываетесь совсем не там, где ожидали, или запутываетесь в сетях. У Кэрол, как у большинства женщин, есть дар общения, столь редко встречающийся у мужчин.

Женщины – хорошие друзья, если закрыть глаза на их природную стервозность. За пределами первой дружеской лиги с ее двумя полярными представителями – Кэрол и Мартином – у меня есть пять-шесть менее близких друзей, и в основном это женщины. Они гораздо преданнее мужчин. Они обладают всем тем, чего ты ждешь от женщины при знакомстве. Однако, как только отношения становятся стабильными, все это испаряется. Не знаю почему. Может, из-за секса, может, из-за детей, может, из-за борьбы за власть. Но то, что прежде было удовольствием, превращается в череду неразрешимых и, как правило, болезненных головоломок.