Двор. Книга 1 - Аркадий Львов

— А, — воскликнул, в свою очередь, Дегтярь, — какая у тебя память: ты не забыл про мою консультацию!

— Сравнил, — возмутился Иосиф, — сколько человек держу в голове я, и сколько держит он!

Клава Ивановна засмеялась и вспомнила старые, при царе Николае, танцклассы, где учили делать книксены и реверансы, но с таким животом, как у Котляра, туда не принимали.

— Малая, — хитро прищурился Иосиф, — со стороны можно подумать, что иногда ты жалеешь про старое время.

— Почему иногда? — удивилась Клава Ивановна. — Я всегда жалею про старое время, что оно вообще было на свете.

— Ну, Малая, — пришел в полный восторг Иосиф, — за такой ответ тебе следует пять с плюсом, и я хочу, чтобы вы с Овсеичем первые узнали: с завтра, восемнадцать ноль-ноль, я перестаю работать гвозди.

— Нет, — хлопнул по столу Дегтярь, — в данном случае ты не прав: надо, чтобы здесь были еще люди, и пусть они своими ушами услышат, как надо встречать выборы 12 декабря!

Иона Овсеич задумался: одно дело — дать предложение, другое — организовать его на практике. За окном Оля Чеперуха кричала своим плачущим голосом, чтобы Зюнчик взял немедленно торбу и побежал на Тираспольскую площадь: говорят, в гастрономе будут давать песок и кусковой сахар, очередь тянется уже до Франца Меринга.

— Малая и ты, Варгафтик, — схватился Дегтярь, — позовите сюда Чеперуху, а потом втроем пройдетесь по квартирам и напомните своим соседям, что выходной день не для того, чтобы лежать с утра до вечера на кушетке.

Через полчаса у стола консультанта поставили дюжину стульев, но все равно некоторым пришлось сесть по двое. Из большого форпоста вызвали всех детей — пусть тоже послушают про государственные дела.

— Дорогие соседи, — сказал Иона Овсеич, — сегодня у нас обыкновенный день, но в наше время даже самый обыкновенный день — это необыкновенный день. Только что, пять минут назад, сюда зашел Иосиф Котляр, вы все его хорошо знаете, и сообщил, что он имеет свой личный подарок к выборам 12 декабря: «Какой же подарок, если это не секрет?» — спрашиваем мы у него. А он отвечает: ника кого секрета нет — он решил отказаться раз и навсегда, хотя, как инвалид гражданской войны имеет законное право, от кустарного промысла. Тогда встал другой вопрос: Иосиф Котляр живет на два дома, дети с бабушкой в Николаеве, сто двадцать километров от Одессы, так, может, не следует торопиться? Но этот вопрос никто не успел задать, потому что Котляр, бывший красный конник, не дал нам даже опомниться: он уже все обдумал, и решение его бесповоротное.

Иона Овсеич первый ударил в ладони, и соседи дружно поддержали его. Потом поступило предложение, чтобы произнес слово сам именинник.

— Дорогие жильцы, — сказал Котляр, — дорогие соседи! Во-первых, я никакой не именинник: я сделал, как мне подсказывает совесть, а немножко совести в наше советское время найдется даже у самого бессовестного человека.

На эти слова Иосифа взрослые ответили веселым смехом, а дети захлопали и долго не могли остановиться, хотя Иона Овсеич и Клава Ивановна лично приказывали им: хватит!

— Дорогие товарищи соседи, — продолжал Иосиф, — дело было серед ночи. Я не мог заснуть и долго переворачивался с одного бока на другой. Аля тоже проснулась и говорит: «Иосиф, я знаю, почему ты не можешь спать: у тебя неспокойная совесть». Ну кому приятно слышать такие слова? Я разозлился, ответил ей по-нашему, по-партизански, а она опять за свое и уже прямо режет мне в глаза: «Страна идет к выборам, у людей праздник, а ты живешь по-старому, аж пыль с тебя сыплется». Да, да, вам смешно, а мне было совсем не смешно, и вдруг я почувствовал, что Аня права, что нельзя всю жизнь сидеть одним местом и бояться, как бы она не простудилась!

Ефим Граник засмеялся и крикнул, что место — это «оно», а не «она», но Клава Ивановна, которая тоже смеялась, приказала ему помолчать со своими замечаниями.

— Ну, а теперь, — сказал Иосиф, — у меня на душе стало легко, как будто я только что родился.

— А почему среди нас нет твоей Ани? — поинтересовалась Клава Ивановна.

— Малая, — остановил ее Иона Овсеич, — скажу тебе по секрету: не каждая женщина любит, чтобы у нее на глазах чересчур хвалили ее мужа.

— А кто его хвалит? — удивилась Клава Ивановна. — Он должен был поступить так еще три года назад.

— Золотые слова! — крикнул Иосиф. — Я хочу обнять тебя, Малая.

— О, — сказала Клава Ивановна, — теперь всем понятно, почему среди нас нет его Ани.

Люди засмеялись, Иона Овсеич выждал, пока успокоятся, и сообщил самую последнюю новость: по Сталинскому избирательному округу дал свое согласие баллотироваться в Совет Национальностей знаменитый бригадир грузчиков Одесского порта товарищ Хенкин, Арон Абрамович!

Про Хенкина был разговор уже раньше, но Дегтярь узнал дополнительные подробности, и люди тоже хотели услышать эти подробности из жизни своего депутата. Хотя выборы еще не прошли, все называли Хенкина депутатом с самого первого дня, когда стало известно, что за него будут голосовать.

— Товарищи избиратели, — громко сказал Иона Овсеич, — разрешите доложить вам некоторые факты. Был солнечный весенний день 1933 года. В порту, на девятнадцатом причале, возле парохода «Жан Жорес», стоял высокий худой человек и говорил перед рабочими и грузчиками речь. Люди слушали и плакали, потому что этот высокий худой человек был Максим Горький. Сам Горький тоже плакал: он вспомнил свои молодые годы, когда по 16–18 часов в сутки бегал вниз и вверх с пудовыми тюками на спине, а ночь проводил в ночлежках, где зимой не выходила сырость, а летом задыхались от духоты и смрада. Среди рабочих и грузчиков выделялся один с особенно широкими плечами и железными мускулами. Он не плакал. Наоборот, он крепко сцепил зубы и дал себе слово, как бывший красноармеец, работать с полной отдачей и не делать себе никакой поблажки. А года полтора назад в Одессу пришел заграничный пароход, этот грузчик посмотрел на него внимательно и сказал своей бригаде: «Товарищи! Звено соревнуется со звеном за рекордную выработку. Смотрите же, не подкачайте! Нехай капитан и вся его команда поймут, что пароход разгружается в Советской стране». В этот день в порту был установлен первый рекорд. При норме 101 тонна, работая по-стахановски, бригада выгрузила 255 тонн, а еще через день дала небывалую цифру, которая не укладывается в человеческой голове, — 310 тонн. Что было с капитаном заграничного парохода, который все это видел собственными глазами, рассказывать не буду, но можете ему не завидовать.

— Кому завидовать! — крикнула Дина Варгафтик. — Пусть им всем повылазит!

— Товарищ Варгафтик, — Иона Овсеич протянул руку вперед, ладонью кверху, — ты говоришь правильно, но я хочу тебя спросить: кто от проклятий умирал, кто от красивых слов выздоравливал? Нет, Дина Варгафтик, надо работать, как стахановец Хенкин, а не говорить красивые слова. И вот сейчас мы зададим вопрос Оле Чеперухе: как получается, что она сидит дома, а в это самое время ее сын бегает по городу с блатными песнями, словно беспризорник?

Оля покраснела, как вареный рак, оглянулась на детей, которые стояли возле стены, и сказала, что есть счастливые папы и мамы, а есть несчастливые.

— Чеперуха, — сделала пальцем Клава Ивановна, — человек — кузнец своего счастья, и не надо сваливать с больной головы на здоровую.

— Я не сваливаю, Клава Ивановна, но ваш муж, — Оля опять оглянулась на детей, — не лез до вас пьяный и не требовал, и ваш сын не угрожал вам, что все равно убежит из дома.

— Малая, — сказал Иона Овсеич, — здесь она права, и мы должны сегодня записать, под твою личную ответственность, что актив дома, идя навстречу выборам, берет на себя обязательство полностью охватить детей форпостом. При норме 101 тонна люди могли сделать 255 и даже 310, а мы с вами, как слепые котята в лоханке с водой. Стыдно, товарищи!

Иосиф Котляр поднял руку:

— Овсеич, дай мне слово.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Дегтярь.

— Я хочу сказать, что нашим детям надо купить мандолины с балалайками, и пусть они имеют свой оркестр.

— А средства откуда? — поинтересовался Дегтярь.

— А средства нехай каждый выделит из своего кармана. — Иосиф достал бумажник, вынул оттуда три рубля и бросил на стол. — Почин дороже денег.

Дегтярь молча смотрел на деньги, первое впечатление было такое, как будто он растерялся, однако тут же велел Иосифу забрать деньги и прекратить этот базар, ибо одно дело — подлинная инициатива снизу, которую мы всегда приветствовали и будем приветствовать, а другое дело — купеческие замашки. Послышался одобрительный гул, Котляр сидел со своей жалкой улыбкой. Иона Овсеич решил, видимо, пощадить его и, не дожидаясь полной тишины, объявил, что имеется небольшое сообщение, хотя это не совсем к месту и своевременно. Жилица Идалия Орлова, когда умер Киселис, подала заявление, чтобы ее переселили на освободившуюся жилплощадь, так как она живет в полуподвале, там проходит канализационная труба и постоянно течет. Комиссия домкома в составе представителя тройки товарища Малой, товарища Хомицкого и Ланды обследовала условия гражданки Орловой и дала свое резюме насчет переселения. Но домком хочет сначала знать, какое будет мнение у жильцов.