Нет мне ответа...Эпистолярный дневник 1952-2001 - Виктор Астафьев

А на теплоходе совместно с Вами поехать мы не можем. Ты же знаешь, что М. С. из дому не выходит и мечтает на первый случай дожить до своего 80-летия (22 августа). У неё вышла превосходно изданная юбилейная книга, она её тебе подарит, как ты у нас объявишься. С 22 по 30 сентября намечаются у нас третьи провинциальные «Литературные чтения», и тебе надо бы как-то изловчиться побывать на них. Будут и умные люди, надо их послушать, а то в своей сторожевой будке совсем ты потеряешься и всякие ориентиры жизненные утратишь.

Ну ладно, я всё ещё не очень работоспособен и на долгое сидение за столом непригоден.

Обнимаю тебя, если можешь, позвони и скажи, где и у кого рукописи. Виктор Петрович

26 июля 2000 г.

(С.Новиковой)

Дорогая Светлана Александровна!

Уже давно получил Вашу книжку, но прочесть её никак не удавалось, суета, болезни, слабеющее зрение и графоманы, ломящиеся в дверь, не оставляют времени на чтение.

Книжку-документ, пусть и тысячным тиражом, Вы бросили в будущие времена, как увесистый булыжник, как ещё одно яркое свидетельство наших бед и побед, не совпадающее с той демагогией, что царила, да и до се царит в нашем одряхлевшем обществе, одряхлевшем и грудью, и духовно, и нравственно. Нужная, важная книга. Конечно, те, кто бегает или уже ковыляет с портретиками Сталина по площадям и улицам, никаких книжков не читают и читать уже не будут, но через два-три поколения потребуется духовное воскресение, иначе России гибель, и тогда будет востребована правда и о солдатах, и о маршалах. Кстати, солдатик, даже трижды раненый, как я, на Руси ещё реденько, но водится, а командиры, маршалы и главные и неглавные давно вымерли, такова была их «лёгкая» жизнь, да ещё этот сатана, за что-то в наказание России посланный, выпил из них кровь, укоротил век.

Я был рядовым солдатиком, генералов видел издали, но судьбе было угодно, чтоб и издали я увидел командующего 1-м Украинским фронтом Конева, и однажды — во судьба! — совсем близко под городом Проскуровом видел и слышал Жукова. Лучше б мне его никогда не видеть и ещё лучше не слышать. И с авиацией мне не везло. Я начинал на Брянском фронте, и первый самолёт сбитый увидел, увы, не немецкий, а нашего «лавочкина», упал он неподалёку от нашей кухни в весенний березняк, и как-то так неловко упал, что кишки лётчика, вывалившегося из кабины, растянуло по всей белой берёзе, ещё жидко окроплённой листом. И после я почему-то видел, как чаще сбивали наших, и дело доходило до того, что мы по очертаниям крыльев хорошо различали наши и немецкие самолеты, так свято врали друг другу: «Вот опять херакнулся фриц!»

История с Горовцом не так хорошо выглядит, как в Вашей книге, он действительно сбил 9 самолётов, но не только Ю-873, но и других, и на земле были те, кто не сбил и единого, и они его послали в воздух тогда, когда предел его сил кончился, и к вечеру он был сбит и обвинён в том, что, упав в расположении врага, сдался в плен. Справедливость восторжествовала спустя много лет, восторжествовала по нелепой случайности, и когда на Курской дуге ставили памятник-бюст Горовцу, приехала одна мать, а отец сказал: «Они его продали, нехай они его и хоронять».

«Балладу о расстрелянном сердце» написал мой давний приятель Николай Панченко, он живет в Тарусе, под Москвой, почти уже ослеп. «Сталинград на Днепре» — документальную повесть — написал Сергей Сергеевич Смирнов, она печаталась в «Новом мире», а отдельного издания я и не видел.

О-ох как много мне хотелось бы Вам сказать, но на большое письмо меня уже не хватает, и я просто целую Ваши руки и прикладываю ладошку к тому месту, где сердце Ваше, столь вынесшее невзгод и выдержавшее такую работу.

Да, конечно, все войны на земле заканчивались смутой, и победителей наказывали. Как было не бояться сатане, восседающему на русском троне, объединения таких людей и умов, как Жуков, Новиков, Воронов, Рокоссовский, за которыми был обобранный, обнищавший народ и вояки, явившиеся из Европы и увидевшие, что живём мы не лучше, а хуже всех. Негодование копилось, и кто-то подсказал сатане, что это может плохо кончиться для него, и он загнал в лагеря спасителей его шкуры, и не только маршалов и генералов, но тучи солдат, офицеров, и они полегли в этом беспощадном сражении. Но никуда не делись, все они лежат в вечной мерзлоте с бирками на ноге, и многие с вырезанными ягодицами, пущенными на еду, ели даже и свежемороженые, когда нельзя было развести огонь.

О-ох, мамочки мои, и ещё хотят, требуют, чтоб наш народ умел жить свободно, распоряжаться собой и своим умом. Да всё забито, заглушено, и истреблено, и унижено. Нет в народе уже прежней силы, какая была, допустим, в 30-х годах, чтоб он разом поднялся с колен, поумнел, взматерел, научился управлять собой и Россией своей большой и обескровленной.

Почитайте книгу, которую я Вам посылаю, и увидите, каково-то было и рядовым. Моя Марья, комсомолка-доброволка, и я, Бог миловал, ни в пионерах, ни в комсомоле, ни в партии не состоявший, хватили лиха через край. Баба моя из девятидетной рабочей семьи, маленькая, характером твёрдая, и все тяжести пали в основном на неё. Умерло у нас две дочери — одна восьми месяцев, другая 39 лет, вырастили мы её детей, двух внуков, но всё остальное Вы узнаете из книжки. И простите за почерк, пишу из родной деревни, а Марья с машинкой в городе, я и печатать-то не умею.

Низко Вам кланяюсь. Ваш В. Астафьев

2000 г.

(Т.А.Журавицкой)

Дорогая Татьяна Алексеевна! Таня!

Простите этих охламонов сибиряков и меня тоже, если можете, за то, что так они неповоротливы. Долго мне передавали Вашу посылочку с письмом, кассетою и рекламкой, долго я собирался её прослушать, но вот приехавши в родное село, в нашей великолепной, но бедной библиотеке прослушал её вместе с мною любимыми работницами нашей библиотеки.

Всё нам очень пришлось по душе, особенно то, что Вы поёте не затасканные романсы. Есть среди них давно мною любимые и когда-то много с друзьями петые «Глядя на луч пурпурного заката», «Не слышно шума городского» и другие.

Кассету я оставил в нашей библиотеке, где хранится много моего заветного и где есть работник, специально занимающийся мною и моими реликвиями.

Когда-то я близко дружил с Викторией Ивановой, писал даже о ней. Она бывала у нас дома, а я бывал у неё. Очень любил и до се часто слушаю Галину Кареву, её последний муж, Владимир Фетин, снимал фильм по моей «Царь-рыбе». Из мужиков-певцов любил и дружил с Евгением Нестеренко, уральцем Юрой Марусиным, а ныне люблю и, когда он приезжает домой, вижусь с Димой Хворостовским.

Филармония у нас мобильная, ребята в ней молодцы. Может. Вам приехать на гастроли в наш город? У нас есть так называемый зал малый на 500 мест с прекрасной акустикой и оформлением, не оскорбляющим глаза заезжего певца иль музыкального светила. Дима Хворостовский всегда поёт в нём.