Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

матросы, грели на жаровнях смолу, стучали мушкелями плотники. Приблудная собачонка Нюшка, которая, в калачик свернувшись, так уютно согревала по ночам ноги Овцыну, теперь озлобленно облаивала тюленей. Сильный туман тянуло вдоль берегов Обской губы, а пресная вода замерзла в бочках… Худо!

— Впереди уже лед, — доложил лейтенанту Куров.

— Ты глянь за корму, Афоня… Там тоже лед. В промоине полыньи корабль качало меньше.

— А нас относит в сторону… Теченье сильное, вертлявое.

— Кажется, сломало лапы якорей… Эй, боцман! Текли безжизненные берега.

Тоска и запустенье. Хоть волком от безлюдья вой… Но долг есть долг, и Овцын продолжал работу. Геодезиста с рудознатцем послал на шлюпке — для съемки берегов на карту, для рудоискания. Они вернулись еле живы.

— Топь, — заявили кратко. — Добра не жди!

Никита Выходцев, мужик тобольский, признался Овцыну:

— Митрий Леонтьич, ты как хошь, а я скажу тебе открыто. Вертай назад, покуда целы. Мороз в баранку скоро закрутит, все передохнем здесь за милую душу. Лейтенант созвал консилиум. В каюте запалили фитилек, светил он чадно. Овпын мнение каждого выслушал. Сам удивился, когда подумал, сколько учеников он выпестовал! Матросы все — мещане да казаки, а он обучил их наукам разным, а теперь они разумно говорят, как навигаторы толковые… В заключение он и сам сказал:

— Дивлюсь я! Наши предки давным-давно ходили в Мангазею, сей легендарный город, наполненный у края ночи мехами драгоценными, золотом и костью. А мы не можем пройти дорогою предков наших!.. Отчего? Видать, справедливо предание в краях местных, будто предки наши не из Оби в Енисей, а — наоборот! — с Енисея на Обь хаживали. Мы же здесь бьемся-бьемся… как башкой в стенку, все в этот лед проклятый! Ладно, будем стучаться и дальше. Все по местам стоять, к повороту генеральному — на курс обратный…

Глубокой осенью «Тобол» — пришел в Обдорск, а на зимовку перебралась команда шлюпа в город Березов — ближе к людям.

Постылой жизнью проживали ссыльные в остроге Березовском. Князь Иван Долгорукий пил пуще прежнего, а Наташа страдала с детьми своими. Чай бы нужен!

Чай от пьянства хорошо спасает, все нутро пьяницы от вина промоет. Да где взять чаю в Березове?

Катька же, невеста царская, жила весь год в томлении любовном, Овцына с моря поджидая. Младшие братишки Ивана, князья-отроки Николашка, Алешка да Алексашка, выросли заметно в заточении — стали узкоголовы, с плоскими от безделья ладонями, сварливые. Самый младший из Долгоруких — Александр уже попивать стал, на взрослых глядя; лейтенанта Овцына завидев, говорил ему отрок так:

— Чего пустой к нам ходишь? Чего винца не носишь? Овцын повидался с князем Иваном Долгоруким:

— Не ты ли, Апексеич, братца малого в пьянство вовлек? За мужа своего ответила лейтенанту Наташа:

— С моего голубя ненаглядного и того станется, что сам пьет. Нет, сударь, Алексашка по высшему велению запил.

— Это как же вас понимать, Наталья Борисовна?

— А так… Порушенная царица наша братца спаивает. В долгие ночи полярные сладостны объятия любовные. До чего же жгучи поцелуи женщины, которая царскую корону на себя примеряла. Все это уже в прошлом для Катьки, и осталось ей, ненасытной, только одно: чтобы на груди ее лежала голова чернобрового любовника в чине скромном лейтенантском…

Под утро Овцын как-то спросил Катьку:

— Зачем ты, Катерина, братца к винопитию приучила? Как бы, гляди, худа не случилось. Вино в радости хорошо пьется, а коли в горе пить — еще горше станется…

Хорошо было Овцыну зимовать в городишке заштатном. Березовский воевода Бобров — мужик добрющий, майор Петров с женою — люди грамотные, книгочейные.

Обыватели тоже неплохи, доверчивы, ласковы. Природа суровая да пища грубая нежностям не мешали. Приятно было Митеньке и друга своего встретить, Яшку Лихачева — вора бывшего, а ныне казака доброго. Яшка предупредил лейтенанта:

— Ой, Митя, молчать не стану — честно поведаю. Тут, пока ты на «Тоболе» путей до Туруханска ищешь, подьячий Оська Тишин к Катерине Лексеевне твоей липнет, будто смола. Лейтенант знал, что любим Катькой — пылко, до безумия. А подьячий Тишин — гнусен, пьян, и воняет от него.

— Атаман, — сказал лейтенант, — дураков на Руси учат.

— Золотые слова, Митя: подьячего поучить надобно… Зажали они прохиндея в темном углу и стали вразумлять. Овцын разок по зубам треснул и отстал. А потом метелили Тишина на кулаках двое — атаман Яшка Лихачев да Кашперов, провинциал старомодный, который во всю жизнь далее Березова не выезжал. Потом Овцын с князем Иваном Долгоруким пошел в баню париться. Туда же (день был субботний) и Тишин приволокся. Подьячий обиды вроде не держал. Помимо веника, он в баню вина еще притащил. В предбаннике компания вино то сообща выпила.

Говорили о разном, кому что в голову взбредет А князь Долгорукий, охмелев, сказал:

— Фамилия наша сереем пропала. А все эта вражина виновата!

Тишин тоже в разговор сунулся.

— О каких врагах говоришь, князь? — спросил он Ивана.

— Да об этой толстозадой, кою народ наш глупый императрицей считает, а она корону царскую на титьках своих носит. Подьячий едва от испуга оправился:

— Уйти мне от вас, а то греха не оберешься… Тебе бы, князь, за государыню нашу, голубицу пресветленькую, бога молить денно и нощно.

Долгорукий еще вина себе подлил.

— А много ты, — спрашивал, — видел людей, которые бы за ту курвищу маливались? Погоди, придет времечко, за все сочтемся. Мы здесь сидим в снегу по макушку, а корни-то от зубов еще не выдернули… Болят они,