Дживс и Вустер (сборник) - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

Так думал я. Потому и за ленчемаппетита у меня не было никакого, хотя яства Анатоля превосходили все ожидания. Я вздрагивал всякий раз, когда видел, с каким подозрением смотрит миссис Крим на Глоссопа, который старательно нас обслуживал. А долгие, влюбленные взгляды, что бросал Уилберт на Филлис Милз, приводили меня в полный ужас. Я знал, что после ленча он наверняка опять позовет девушку прогуляться на полянку, и у меня были все основания предполагать, что если он увидит там и меня, то будет… ну несколько раздосадован.

Но, слава богу, когда мы стали вставать из-за стола, Филлис сказала, что ей надо пойти к себе, чтобы перепечатать речь ее папочки, и я почувствовал некоторое облегчение. Я думаю, что даже у нью-йоркского плейбоя, что вечно волочится за блондинками, вряд ли хватит наглости зайти к девушке в комнату. Уразумев, что на настоящий момент ничего конструктивного в этом направлении он сделать не может, Вилли прогундосил, что пойдет пожалуй погуляет с Поппетом. Очевидно выгуливание собак вообще было его методом заглушения тоски, ну, и конечно, не лишенная приятности вещь для самой собачки. Так что эти двое устремились вдаль: такса резвилась, у Вилли сии симптомы отсутствовали, зато он размахивал палкой на ходу и был зол как собака. Вскоре они оба растаяли в дымке горизонта.

Я между тем подумал, что, наверное стоит поискать на полках тетушки Далии какую-нибудь книжку Мамаши Крим: что я и сделал, а потом уселся в плетеное кресло, вынесенное на травку. Я несомненно остался бы под большим впечатлением от книги, ибо Кримша несомненно была талантливой авторшей, если бы полуденная жара не сморила меня в середине Главы Второй.

Пробудившись через некоторое время и прислушавшись к себе, не сплела ли дрема паутину успокоения, я не заметил никакой паутины, зато мне сказали, что меня к телефону. Я поспешил к таковому, и услышал, как в трубке раскатом грома прогремел голос тетушки.

— Берти?

— Да, Бертрам это я.

— Почему ты так долго не подходил? Я проторчала у телефона битый Шрузбергский час [Единица измерения времени по тетушке Далии].

— Простите, тетушка, я летел на крыльях, просто полет начинался аж с самой лужайки.

— Небось дрыхнешь после ленча?

— Да, на некоторое время мои вежды действительно сомкнулись.

— Ты опять слишком много ешь.

— По-моему, в это время дня обычно принято немного подкрепиться, — сказал я довольно холодно. — Но как себя чувствует мой брат Бонзо?

— Ничего.

— Что с ним?

— Корь, но кризис уже миновал. Слушай, почему такая паника, зачем ты просил, чтобы я тебе позвонила? Неужели ты просто хотел услышать голос своей тетушки?

— Я всегда рад слышать голос тетушки, но на этот раз по более обстоятельной причине. Мне показалось, что тебя надо предупредить о том, что здесь у нас назревают нехорошие события.

— Что назревает?

— Мамаша Крим начинает заводиться, у нее появляются некоторые подозрения.

— Подозрения насчет чего?

— Насчет Попа Глоссопа. Ей не нравится его физиономия.

— Ну знаешь, ее физиономия тоже не очень-то.

— Но она предполагает, что он не настоящий дворецкий.

Звук, раздавшийся из трубки, забарабанил в мои барабанные перепонки, из чего я сделал вывод, что тетушка Далия задорно смеется.

— Ну и пусть себе предполагает.

— И ты совсем не обеспокоена?

— Ничуть. Ну что она может поделать? Так или иначе, Глоссоп проживет у нас не меньше недели. Он сказал, что этого времени ему должно хватить, чтобы разобраться с психикой Уилберта. Так что Адела Крим меня мало заботит.

— Не знаю, не знаю, но я бы сказал, что она представляет для нас некоторую опасность.

— Она вообще из себя ничего не представляет. Ну, что там у тебя еще?

— Да еще эта эпопея «Уилберт Крим плюс Филлис Милз».

— Ну вот, это уже гораздо интереснее. Бобби Уикам сказала тебе, что ты должен прилипнуть к Уилберту как…

— …как брат родной?

— …я бы сказала как банный лист, но как тебе будет удобней. Бобби объяснила тебе ситуацию?

— Объяснила, теперь я бы хотел кое-что провентилировать с тобой.

— Что сделать?

— Провентилировать.

— Ну давай, вентилируй.

Оценив ситуацию со свойственной Вустерам прозорливостью, я начал выкладывать свой взгляд на происходящее.

— Дорогая моя старушка, — начал я. — Вот идем мы по жизни, и разве мы не должны попытаться понять ближнего, в данном случае Уилберта Крима? Попытаемся встать на его место и представить, каково ему, когда мы за ним все время ходим. Он же тебе не Мэри.

— Что ты сказал?

— Я говорю, он же не Мэри. Это Мэри нравилось, когда за нею ходят вслед.

— Берти, ты пьян.

— Ничего подобного.

— Скажи: Британская конституция.

Я повторил.

— А теперь скажи: «Она ракушки продает на побережье»

Я вторил эхом.

— Странно, ты действительно не пьян. Тогда причем тут какая-то Мэри. Как ее фамилия?

— Разве у нее была фамилия? Насколько я помню, «…у Мэри был барашек, белый словно снег. „Я в школу“, — Мэри скажет, а он за нею вслед.» Я бы конечно не сказал, что я пушистый словно снег, но то, что я хожу за ним вслед, это точно. Но поскольку ему это явно не нравится, я боюсь, как бы концовка не получилась из другого стихотворения, когда остались от Вустера рожки да ножки.

— Он тебе говорил это?

— Еще нет. Но его взгляд красноречив.

— Это не страшно. Он не посмеет, это будет оскорблением против меня.

— Но разве ты не видишь, что может произойти нечто нехорошее. Уилберт начнет переходить от слов к делу, и в один прекрасный