Империум человечества: Омнибус - Джонатан Грин

— Иди, — сказала Ксана. — Я о нем позабочусь. Он проснулся, но сон его так напугал, что он сам еще этого не понимает. Я буду с ним. А ты иди.

Варрон закрыл дверь. В коридоре его ждал Рика, который стоял, привалившись спиной к мозаике с изображением резвящихся нимф и херувимов, какими тут были покрыты все стены. Он теребил конец одной из своих имплантированных вокс-панелей, как делал всегда, когда нервничал. В тот момент снова заревели сирены, и оба содрогнулись от внезапного шума.

Смерть появилась на свет на «Ганн-Люктисе», внутри восстановившегося поля Геллера, которое отрезало ее от прекрасного, теплого, текучего имматериума снаружи. Она обнаружила, что родилась без сознательного усилия со своей стороны: в тот миг, когда поле мгновенно отключилось, эта сущность быстро и безболезненно опустилась в чей-то разум, словно искра, проскочившая между электродами, а потом очутилась в сухой, холодной, слепящей смирительной рубашке вселенной, среди разумов, заточенных в мясе, которое тараторило и трепыхалось.

Существу не понравилось поведение мяса, поэтому оно сделало некоторые вещи, подсказанные инстинктом, и мясо приняло новые формы и иным образом расположилось в этой чудовищно тесной клетке из измерений, и его поведение прекратилось. Ему не нравилось, что здесь оно может двигаться не всеми известными ему способами, но оно обнаружило, что может делать разные вещи, чтобы менять эту маленькую физическую вселенную, куда его занесло. Оно могло разделять вещи и разрушать их, и оказалось, что рвать и ломать гораздо приятнее, чем манипулировать мягкой материей варпа. И тогда оно пошло искать другое мясо, чтобы сломать его, мясо, из которого так весело выскакивали мелкие капельки духа и развеивались в ничто, когда оно на них давило.

Оно едва осознавало звук сирен, но Варрон и Рика пришли от них в ужас. Варрон успел сделать три шага по коридору, прежде чем его осенила жуткая мысль, и он тут же повернул обратно. Но его жена и ребенок, оставшиеся в комнате, были живы, и ничто в них не вселилось: Дрейдер уже не кричал, а тихо плакал, Ксана его укачивала. Рика прикоснулся к плечу своего господина.

— Варрон, нам надо вооружиться. Корабельная тревога. Мы относимся к боеспособному экипажу.

— Как насчет достать наше собственное…

— Лучше использовать то, что есть в рундуках, — сказал Рика, озираясь. — Не будем пока раскрывать карты. Если мы решим, что иначе не справиться, тогда, может быть. А пока что пойдем.

Варрон последовал за ним. Дважды он нарушил обещание, данное самому себе, и оглянулся на дверь каюты.

екундус, Галата, Гидрафурская система

— «Преемник, — прочитал Куланн с записки в своих руках, — нездоров, и потому не покинет «Бассаан» до начала слушания. Он не сможет пробыть в суде дольше определенного срока». Какая странная формулировка. Как вы думаете, что они имеют в виду под «определенным сроком»?

— Не знаю, — ответила Шира Кальпурния. — И мне все равно. Это значит, придется подождать с приемом преемника… прекрати, Куланн, это не шутка, а оговорка. Я не в настроении шутить.

Они стояли в одном из V-образных защитных контрфорсов крепости Арбитрес на Галате, луне Гидрафура. Кальпурния назначила ее новым местом слушания после того, как вокруг Скалы Трайлан начали кружить орнитоптеры и воздушные сани со знаками Экклезиархии, держась чуть дальше того расстояния, на котором летательные аппараты Арбитрес имели право идти на перехват. Потом вокруг островов на границе запретной зоны начали появляться морские платформы с отрядами Сороритас, прокторы на наблюдательных постах занервничали и начали запрашивать подкрепления и дополнительные боеприпасы. Потом информаторы Арбитрес в той части Кольца, что вращалась над островами, доложили, что другие Сороритас начали брать под контроль стартовые позиции и пусковые шлюзы и вступили в конфликт с военным экипажем Кольца, пытаясь завладеть двумя из его гигантских барбетов, где были установлены пушки.

Первой и полной ярости мыслью Кальпурнии было попросту сбить все транспорты и оттащить в камеры Симову вместе с парочкой случайных клириков, чтобы они рассказали, кто дал им такой приказ, но она подавила это желание. Собор считал себя вправе совершать столь открыто враждебные действия против Адептус Арбитрес, и это означало, что его следует поправить. Кальпурния твердо вознамерилась так и сделать, но позже. Пока что ей надо было закончить другое дело, поэтому она решила воспользоваться иным методом.

«Жиллиман мог и кружить, как горная кошка, и бросаться, как она», гласила ультрамарская пословица, которая, предположительно, восходила к временам завоеваний святого примарха, которые объединили его владения. Она означала, что нет ничего постыдного в том, чтобы применять хитрость. Если лобовое столкновение дорого тебе обойдется, тогда какой смысл стыдиться того, чтобы сманеврировать и перенаправить свои силы куда-то еще? Кальпурния пробормотала эту пословицу как раз перед тем, как отослать Скале Трайлан приказ укрепиться, как будто готовясь к атаке, зримо увеличить количество дозорных и часовых, дополнив его всеми, кто только находился на острове в данный момент и мог надеть панцирь, а также, чтобы летательные аппараты вели себя как можно агрессивнее и делали все возможное, чтобы нервировать пилотов, привлеченных Экклезиархией.

А в это время, одним незаметным перелетом на челноке, она перебралась в огромную адамантиевую башню Арбитрес на Галате. Крепость возвышалась над серебряной пылью лунной поверхности и уходила глубоко в ее холодный камень, с ее плоской крыши в космос сияла эмблема Арбитрес — крылатая латная перчатка. Пока Симова — или кто там еще возглавлял попытки Экклезиархии завладеть хартией — был занят тем, что пытался распугать несуществующее слушание в Скале Трайлан, Шира Кальпурния могла провести суд на Галате и передать хартию в руки законного наследника.

Эта кампания Экклезиархии злила ее. Она верила в закон, в святой Лекс Империа, но они пытались использовать его инструменты и процедуры для неверной цели — это она знала точно — ради личных амбиций, а не веры в правое дело — это она сильно подозревала. И это вызывало у нее беспокойство и гнев. В ней говорила не просто неприязнь к юридическим играм в целом. Она опасалась практических последствий, которые будет иметь такое дело в случае, если ему все же придется дать ход. Каким бы ущербным оно не было, возникнет достаточно много вопросов процедурного характера, достаточно противоречий между религиозными и светскими законами, достаточно перекрывающих друг друга юрисдикций и серых зон между двумя орденами Адептус, достаточно редких прецедентов и исторических свидетельств, чтобы проиллюстрировать все, что только не понадобится проиллюстрировать. Поэтому достаточно сообразительный человек — такой, как Симова — мог затянуть процесс на сколь угодно долгий срок, пока епарх или кто-то из его подчиненных не придумает, что еще попробовать.

Уличное правосудие арбитраторов строилось на жестком контроле и быстром воздаянии, но длительная и медленная работа судей концентрировалась на том, чтобы исполнялись все законы вплоть до самой незначительной буквы самого малого из них, как повелели Высшие Лорды во имя Императора. Каждый арбитр знал, как выглядят огромные лагеря, простирающиеся у врат крепостей-участков, где просители жили месяцами, а то и годами, пока судья этой крепости или другого, отдаленного мира, не разрешит их дело. Некоторые затягивались на десятилетия, пока приходили списки прецедентов и истории дел с тысяч иных миров, чтобы удостовериться, что вердикт твердо стоит на опоре Имперского Закона. Кальпурния даже слышала о судьях и адвокатах, которые уходили в отставку, передавая дело новым Арбитрес, так что следующее поколение могло продолжить прения, когда их инициаторы уже умерли. Простой смертности было недостаточно, чтобы затормозить махину имперского правосудия.

Будь у Экклезиархии более прочные основания, Кальпурния их бы выслушала. Идея того, что можно обойти имеющий силу закон ради собственного удобства, вызвала бы у нее отвращение, если бы она хоть на миг над ней задумалась. Но после того, как Симову отправили обратно в Собор, он прислал вестника с письменной копией своего требования, которая попала в кабинет Кальпурнии, а затем — в громадные комплексы второго бастиона Стены, к архивариусам и лекс-савантам. Просмотрев ее, Кальпурния пришла к выводу, что никаких оснований нет, и каждая новая проверка савантов и судей только укрепляла это мнение.

Это помогло ей чувствовать себя лучше после того, как она их обманула и ускользнула на Галату, чтобы устроить слушание там. Но не настолько лучше, чтобы не тратить время, которое по-хорошему следовало бы употребить на просмотры последних рапортов ее аналитиков, на требование Симовы, постоянно повторяя про себя эту пословицу о Жиллимане.