Нет мне ответа...Эпистолярный дневник 1952-2001 - Виктор Астафьев

Марья тоже едва тянет свои дни, перестала совсем выходить из дома, часто её загоняет в постель больное сердце. Пришлось отделить внуков, потому как расти-то они растут, но как-то неохотно и вяло умнеют, а дурь всегда с ними. Купили им квартиру, выпотрошив всю казну свою, и даже машину продали. Ну, оно и к лучшему, меньше волнений, уедет внук — и думай, его ли разбили, он ли кого задавил, иль украли ночью. Всё хотим дожить спокойней свой век, да не получается. Ну да время уж такое нам выпало, что покой нам только снится.

Ваня! Тоня! Держитесь! Как ваши-то дети и внуки? Дают прикурить? Как вообще житуха в хлебном Оренбуржье? У нас всё очень дорого и как-то неспокойно. Край-то и прежде каторжным был, а ныне уж ни запоры, ни железные решетки людей не берегут.

Обнимаю и целую вас. Всегда и преданно ваш Виктор

2000 год

17 января 2000 г

Красноярск

(А.Ф.Гремицкой)

Дорогая Ася!

Со всеми тебя прошедшими великими праздниками и датами!

Я надеялся сам привезти тебе текст предисловия к «Поклону» и фотки, но у нас так засибирило, что из дома боязно высунуться, и когда я полечу в Москву, если полечу, не знаю. Поэтому высылаю тебе всё тобой просимое.

Я помаленьку да полегоньку разделываюсь с почтой, а хитренькая Марья задолго до нового года взялась за это дело и как человек, хорошо воспитанный советской властью и организованный военными рядами, всё и сделала заранее, а теперь говорит: «Мне ничего больше неохота писать». И остатки конвертов мне отдала.

Живём помаленьку, хвораем в меру. Новый год тихо-мирно встретили вдвоём, дома — и экая благодать, без шума, гама, наедине с жизнью и думами своими, не всегда уж весёлыми.

Я тут что-то взялся читать письма из 14-15 томов, и понял, как полно отражена в них жизнь наша и не только прошедшая, но и бредущая ныне. Шибко интересные есть письма.

Маня книжку подготовила, и средства на неё есть, и работы тебе добавится. Но она сама об этом тебе на машинке настрочит. А я пока говорю до свидания. Преданно ваш В. Астафьев

3 февраля 2000 г.

Красноярск

(В.Самуйлову)

Дорогой Виктор!

У меня тут был затор из рукописей, и от них иль от военной раны воспалился глаз, а левый надсажен жизнью и литературой, вот и лежала твоя рукопись без движения. Лишь «Ваську Рыжего» я отдал в местный приличный журнал «Сибирский промысел» и, как член редсовета, договорился с «Новым миром», что отберу для него несколько Ваших рассказов, а может, и роман дам им читать после того, как прочту сам. Печатание в «Новом мире» — это пропуск в литературу достойный, журнал по-прежнему пользуется вниманием критики и читателей умного порядка.

Так что, если от меня не будет долго вестей, не переживайте. На будущий год будет пятьдесят лет, как я занимаюсь энтим делом, и всякого навидался и натерпелся.

Письмо Вы мне написали замечательно толковое, я его, если дело дойдёт до книги когда-нибудь, вставлю предисловием в назидание потомкам.

Низкий поклон Вашей жене. У меня жена — солдатка, вечный мой спутник и ангел-хранитель, да ещё помощник. Я когда-то вычитал у Даля: «Не у всякого жена Марья, а кому Бог даст», — зовут её у меня Марья Семёновна, обращался я с нею чаше как с батраком. Всё стерпела. Идёт пятьдесят пятый год, как мы вместе, и в этом не моя, а её заслуга. Слегла вот, и дома всё остановилось, даже письмо написать некому, и ничего я в доме не могу найти и сделать. Матерюсь уже про себя, а раньше поднимал пыль до потолка, орал, психовал, но и жалел бабу, старался радости хоть маленькие ей доставлять, «искупал вину», а она характеру твёрдого, хоть и ростом от горшка три вершка, своё тоже умела взять. Словом, как у Твардовского: «Дед мой сеял рожь, пшеницу и не ездил за границу... Пить — пивал, порой без шапки приходил, в ночи шумел, но взысканий, кроме бабки, ниоткуда не имел». А я ещё и за границу ездил, кажись, полмира обшастал, оставляя бабу одну с детьми, порой и со скудным содержанием. Это я к тому, чтоб Вы жалели «свою Марью», а слово «жалеть» в старой России означало ещё и любить.

Кланяюсь и желаю, чтоб зима была к Вам милостива, да не затягивалась. Ваш В. Астафьев

3 февраля 2000 г.

Красноярск

(А.Ф.Гремицкой)

Дорогая Ася!

Значит, передай денежки с Серёжей [С. Кимом. — Сост.], и ещё тебе предстоит получка в «Новом мире». Они вместо третьего пустили воспоминания о Рубцове во второй номер, и он на выходе. Когда ты у них будешь, скажи, чтобы мне послали пяток журналов.

Выбиваю из «Офсета» твою получку, просто раньше я не знал, что тебе не доплатили.

У нас мороз и солнце, но чувствуется, что зима пошла на убыль. Мы с Марьей Семёновной попеременке перемогаемся. Едва ли я соберусь лететь куда-то, уж лучше залягу здесь на профилактику дней на 10-15, ближе к весне, а пока дюжим, боясь гриппера, никуда не вылазим.

Вот вышел у меня в Питере сборник в издательстве «Лимбус пресс», книгу сочли в «Книжном обозрении» лучшей книгой года, а я её в глаза ещё не видел. Не выдержал, написал сердитое письмо директору, какая-то дамочка писклявым голосом сообщила, что выслала бандероль с авторскими ещё до нового года. До се нет — это значит в экспедиции издательства, или они сами подумали и не сделали, иль, что ещё нередко случается, вместо Красноярска написали Краснодар. Ох, отвалю, раз отвалю... Палку надо, только из-под палки наша рать крепости берёт, перестройка проверила — никуда мы не годимся, кроме как в солдаты, колхозники и зэки. Советская власть и коммуния вся на них и стояла, ими строилась, ими дышала, держалась...

Ну, прости, разошёлся с утра-то. Силёнок поутру побольше. Вот и собираюсь вскоре с утра написать первую строчку в повести, а там уж дело само собой пойдёт.

Целую тебя. Не хворай! Виктор Петрович

3 февраля 2000 года (во, бля, дата, аж писать боязно!)

2000 г.

(Ю.Сбитневу)

Дорогой Юра!

Прошедший год был у нас довольно трудный. Оттого я и не писал почти никому, хотя все время шуршу бумагами, чего-то маракую, чем-то вроде бы всё время занят. Словом, научился быть занятым, по существу, ничего не делая. Пень колотить, день проводить — это про меня нынешнего. За весь год написал с десяток «затесей» и заметки о Николае Рубцове (вышли во втором номере «Нового мира»).

Надоело читать то, что обычно пишут на Руси, погубив талант или, точнее, помогши ему погибнуть, превращая его в гения и херувима. Захотелось рассказать, что всё было гораздо сложнее и проще. Великие таланты плохо уживаются с Россией и в России, потому как надоели они ей. Она их рожает-рожает, губит-губит, а всё неймётся народу, выталкивает из себя не одну только грязь и мерзких вождей — но, хотя и редко, нет-нст и выбросит на русскую помойку человека, не желающего и неспособного ходить в строю. Его равняют, в ранжир ставят, а он выбивается и выбивается из рядов, тогда его нищетой, сумой или тюрьмой заставляют быть похожим на всех — тут и конец таланту, тут он, не похожий ни на кого, и должен либо подчиниться и влезть в стадо, либо погибнет, как погиб Николай Рубцов. Правда, кончина его по чудовищности редкостна и уникальна. Словом, посмотрите заметки, гам не только о Коле речь, но и обо всех нас, о нашей российской судьбе, похожей на Родину свою несчастную, нами же добиваемую, и добивание происходит и начинается с певцов, её любящих безмерно, о ней плакавших и плачущих. Да вот слёз-то наших никто видеть не желает, и не утрёт их платочком батистовым родная наша Русь, вот пинка под зад дать либо растереть, как мизгиря, по деревянному забору, — это всегда пожалуйста.