Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

вскачь. Алесь посмотрел и улыбнулся. Франс не подвел. Милый Франс. Стало быть, как только закончится пост, он и Майка будут жить вместе.

На мгновение он подумал, что вот-вот наступит сеча, и засмеял­ся. Его не могли убить в битве. Для этого он слишком был полон жизнью. Восстание было радостью. Они победят, и тогда все люди станут счастливыми. Хоть бы только поскорее. Хоть бы поскорее Майка, бунт, победа, свобода, вольная отчизна на свободной земле.

Он с наслаждением вдохнул горьковатый мартовский ветер.

Все-таки шла весна.

XVI

Через несколько дней после чтения манифеста в Милом умер старый Данила Когут. Никак не мог опомниться и прекратить ду­мать о родственниках Марыли. Повторял: «Два года барщины для мужиков. Еще два. А платить всю жизнь».

И вот в первый солнечный день взял Юрася и, опираясь на него (а раньше и палкой не пользовался), пошел с внуком под за­ветный дуб на конце усадьбы.

Шел высокий, весь белый как снег, от волос и усов до свитки, до белых кожаных поршней.

— Помнишь? — показывал на завалинку Юрась. — Здесь ты Алесю песню тогда пел.

— Да... Давно было.

— Дедушка, — спросил Юрась, — а где тот белый жеребенок?

Глаза у старика были светлыми и пустыми.

— Кто ж его знает. Растет где-то, наверно.

— Долго что-то для коня.

— Это не простой конь.

Шел молча и только потом добавил:

— Вырастет, вырастет жеребенок. Ты-то дождешься, а я — нет. Не дождусь я, внучок. Не дождусь светлого дня.

Он шел по двору и осматривал дворовые постройки, шел по саду и осматривал деревья большого уже сада, который сам за­ложил.

— Жаль, земля еще мертвая. Почуять бы, как мягкой землей пахнет.

— Почуешь.

— Нет. Отходил свое.

Отломил тонехонькую веточку вишни. Она была уже зеленой на изломе и пахла горьковатым.

— Пахнет как, Юрась. Жизнью пахнет.

Потом старик осматривал баню и вспоминал уплывшую старую и щупал рукою сено в сарае. Хорошим было сено, зеленым, ни разу не попало под дождь.

— Скажешь, чтобы овес не транжирили. Пахота скоро. И коло­ды все пускай Кондрат положит на обрешетины, чтобы не гнили.

— Ладно, дедушка.

Юрась был обрадован, что приехал из академии и задержался, но сердце у него болело за деда.

Старик шел по тропе к дубу. Тут лежал маленький сугроб соло­мы: близнецы подстерегали тут зайцев, которые повадились в сад.

Когут старший гладил ладонью шершавую кору дерева. Шер­шавым по шершавому. Дубу было не менее четырехсот лет. Вы­соко в синее небо вздевал он свои ветви.

Потом старик начал смотреть на посиневший лед Днепра, на заливные луга и далекие леса. Много воздуха было над большой рекой. Синего, холодного, слепящего. И уже немного будто бы и теплого. Льду недолго осталось пугать землю, и Днепр напряг под ним все свои мощные мускулы.

Ветерок шевелил белые волосы деда. Суровые глаза смотрели в простор.

— Преклоняюсь перед тобой, реченька, — промолвил Когут. Беги себе да беги.

— Дедушка, — не сдержался Юрась.

— Молчи, — прервал старик. — Не мешай. Что уж тут. Корсту днепровской водой обрызгайте. Я почувствую.

Юрасю показалось, что дед говорит не те слова. Но он взглянул в его глаза и унялся. В глазах не было уже ничего от земли. Они знали что-то такое, чего не знал никто.

— Речка ты моя, реченька. Золотенькая ты моя. Беги себе да беги. Неси себе да неси.

Он обращался сейчас к реке, как равный к равному. Сейчас перед обоими была вечность.

Кости станут землей, и вырастут деревья, и потекут с них капли дождя. Прямо туда, в реку. И он станет рекою, а река — им. И к даже самый мудрый, даже Бог, их не отличит.

Старик стал на колени в солому и поклонился реке, как те, древние, которые обожествляли Днепр и тоже стали землею и им.

А потом, словно потеряв интерес ко всему на земле, лег на солому.

— Ну вот. Умирать буду. Не кричи. Дай тишины.

— Дедушка!

— Мне не больно, так зачем кричать? Не бойся, это недолго, — сонно бормотал дед.

Юрась, остерегаясь побежать за своими и оставить деда одно­го, сел немного в стороне, решив погодить. А там он заведет ста­рика в хату. И день сегодня теплый. То пускай себе.

Глаза деда смотрели в синее небо, в котором могущественно распростирался неисчислимым количеством ветвей богатырь-дуб. Ветви покачивались, словно сам купол неба величественно качал­ся на них.

Кровь земли текла в жилах дуба. А кора была шершавой, как мужицкие руки. А ветвей было — не счесть. А за дубом был Днепр. А над Днепром, и над дубом, и над ним, старым Когутом, было синее небо. Хорошо будет под таким небом белому коню... Станет сильным конем жеребенок... Справедливости ради ездить следует на мужицких пузатых конях.

Вялость родилась в теле. Теплая-теплая. Тянулся в небо дуб. Раздались звуки лирных струн. А может, это зазвенели, качаясь, сами ветви дуба?

Дуб внезапно вырос так, что затемнил солнце. И лишь небо еще немного светило сквозь звонкие ветви.

Потом небо угасло...

Миновало два дня с того момента, когда корсту с Когутом опу­стили в могилу.

Алесь все эти дни сидел дома, коротая время с Вацлавом и кни­гами. Никуда не хотелось идти, а в душе было пусто. Старый Когут много значил для него.

Алесь вспоминал звуки лиры, и песню о белом коне, и белого-белого деда в белом садике, и багрянец залитой заревом груши.

Словно отлетела с этой смертью юность. И никто больше не запоет о белом жеребенке.

В серый и промозглый день приехал по мокрому снегу Адам Выбицкий. Бросил вожжи на руки Змитру, спрыгнул на снег, поч­ти побежал по лестнице во дворец. Был, видимо, встревожен.

Алесь как раз расшифровывал тайнописное письмо от Кастуся. Под горячим утюгом буквы стали зеленоватыми. Писали, видимо, лимоном.

«Звеждовский в Вильне создает организацию по руководству группами всей Беларуси и Литвы. Будем собирать силы на буду­щее. Своих пока что сдерживай от нежелательной горячности. Расширяй организацию и думай об оружии. Я тоже не трачу вре­мя зря. Объездил часть Слонимщины, был в Зельве и Лиде, в Грод­но, в Соколке. Создали центр по руководству Гродненской губер­нией. В нем Валерий, землемер Ильдефонс Милевич, Стах Сонгин и Эразм Заблоцкий, да еще Хвелька Рожанский, хлопец немного с кашей в голове, но решительный. Пишет стихи. И по-белорусски. Но это дело десятое. Организация