Шерас - Стародубцев Дмитрий

Было уже поздно, когда ДозирЭ собрался покинуть друга, сославшись на некоторые поручения и на казнь Бредероя, назначенную на следующее утро.

— Сюркуф просил меня обязательно быть. А ты не хочешь насладиться видом этого зрелища? — осведомился он. — Ведь мы столько за ним гонялись!

Идал пожал плечами:

— Мне это неинтересно.

Друзья взялись за чаши, чтобы в последний раз опустошить их, и тут Идал сказал с какой-то печалью в голосе:

— Сюркуф вот уже три года тебя преследует, будто единственное назначение его жизни — твоя смерть. Сколько раз он едва не достигал своей цели! А эти странные невыполнимые поручения в Малльских горах или у ларомов? А эти жестокие нападения в Удолии?! Не он ли приложил к ним руку? Ну скажи мне, как крупный отряд маллов смог оказаться у самой Грономфы без чьей-то помощи? Это невозможно!..

ДозирЭ пожал плечами.

— Любой другой на твоем месте давно бы погиб! — продолжал Идал. — Ты еще жив лишь потому, что для тебя словно нет пределов возможного. Однако боюсь, рано или поздно твои враги все-таки добьются своего!.. Послушай, а может быть, в лице Сюркуфа тебя преследует сам Инфект? Ведь не мог он так скоро позабыть ту историю с Андэль…

ДозирЭ вновь пожал плечами, будто ему было совершенно безразлично, что с ним станется в ближайшее время. Нельзя сказать, чтобы он раньше не думал об этом. Неоднократно думал. Думал о ненавистном Сюркуфе, которому вынужден был подчиняться, однако ни на мгновение не забывал, что привело к смерти его отца, кто разорил его отчий дом, кто едва ли не собственноручно пытал его на «Колесе правды». Думал и об Алеклии, у которого отнял возлюбленную. Всё чаще и чаще вспоминал о роковом обещании — умереть в бою. А более всего тревожился о сыне Инфекта, ни в чем не повинном маленьком Волиэну, который еще не успел никому принести зла, но смерти которого уже желали многие и многие. Но думал обо всем этом ДозирЭ как-то мимоходом. Наверное, легкомысленная молодость брала свое.

Сейчас же, после смерти Андэль, молодой человек испытывал какое-то отчаянное равнодушие к происходящему и к собственной участи и готов был открыто смотреть в лицо любым смертельным опасностям.

— Я не боюсь их! — бросил он с вызовом. — Да и вообще, теперь мне всё равно!

Идал тяжело вздохнул:

— Я понимаю тебя… Когда случилась беда с моими братьями, у меня было такое же настроение… Но постарайся же взять себя в руки. Теперь тебе как никогда нужно собраться… Будь осторожен!

ДозирЭ нехотя кивнул.

Утром ДозирЭ подходил к площади Радэя. Сегодня он решил дать Крылатому отдых, к тому же последние два года действовал указ, по которому возбранялось во время казней или многолюдных церемоний въезжать на площадь на лошади. Покинув свое жилище, он не без удовольствия прошелся пешком, вдыхая прохладный утренний воздух.

Все пространство площади Радэя было расчищено — убраны почти все памятники, разобраны святилища, снесены торговые шатры, ювелирные лавки, парфеоны, небольшие трапезные и виночерпни. Осталось только Дерево Жизни — огромный золотой дуб с изумрудными листьями и рубиновыми желудями, который сейчас окружила сотня белоплащных воинов.

Половину площади уже заполнил народ, но люди продолжали прибывать. Несколько тысяч гиозов следили за порядком: прежде всего перегородили дороги и внимательно оглядывали всех, кто стремился попасть на площадь, особенно инородцев. Многих обыскивали, а самых подозрительных уводили с собой.

В нескольких шагах от Казнильного места воздвигли деревянные трибуны на две тысячи человек. Они предназначались в основном для богатых грономфов; несколько лучших рядов выделили тем, кому надлежало здесь присутствовать не из праздного любопытства, а по долгу службы.

Казнильное место и трибуны окружали стражи порядка, потом воины гарнизона, которые, собственно, и несли ответственность за все подобные мероприятия, и далее вишневоплащные из отряда «Золотые листья». Кроме того, два десятка мест под навесом от солнца, где должны были сидеть несколько Друзей из Совета Пятидесяти, Инициаторы и грономфские липримары, взяли под охрану воины Белой либеры. Сегодня здесь ожидался даже Провтавтх, негласно считающийся вторым человеком в Авидронии.

Несмотря на то, что ДозирЭ носил форму Вишневых, ему пришлось несколько раз предъявлять жезл власти — таков порядок. Некоторые узнавали его в лицо, нередко он слышал свое имя и восклицание: «Не тот ли это?!»

Сюркуф был уже на трибуне, он махнул ДозирЭ рукой, приглашая занять место рядом — как раз напротив приготовленной шпаты…

Вскоре площадь Радэя, вмещавшая по меньшей мере несколько сот тысяч человек, оказалась заполненной до отказа. Стражники, выстроившись рядами, перегородили путь всем, кто опоздал. Недовольные толпы, среди которых было много цинитов и ополченцев, в некоторых местах даже пытались прорвать оцепление, но были встречены затупленными копьями и дубинками, и под градом ударов отступили.

Трибуны заполнились, и по рядам пошли проворные юноши-слуги, разнося плоды, бирулайские сладости и охлажденное вино.

Сначала казнили нескольких кровожадных убийц, берктольских лазутчиков и пленных флатонов. Над площадью то и дело поднимался раскатистый устрашающий гул.

Вскоре появился Провтавтх — худой, скромный, в простых одеяниях. Его сопровождали четверо телохранителей. На трибунах это событие не осталось незамеченным: многие стоя приветствовали своего кумира. Все знали, что великий тхелос не любит вида крови и всячески избегает публичных казней, и тем радостней было известие, что он все-таки здесь, вместе со своим народом, пришел, превозмогая отвращение, лично увидеть, как лишат жизни одного из злейших врагов Авидронии — иргамовского лазутчика и главаря маллов по имени Бредерой.

Все ждали этого главного сегодняшнего события.

Провтавтх сначала побеседовал с одним из липримаров, потом с военачальником из Белой либеры, а после, когда у шпаты возникла какая-то непредвиденная заминка, стал рассматривать тех, кто находился на трибунах. Впрочем, взгляд его был отрешенным, а на лбу, слегка прикрытом ровным рядком жидких светлых волос, пролегли глубокие морщины. Многие заметили, что Златоустого громогласца снедают какие-то тяжелые мысли. Вскоре, однако, он остановил взгляд на сотнике Вишневой армии, чье лицо показалось ему знакомым, и в его глазах вспыхнуло любопытство.

— Уж не тот ли?.. — спросил он партикулиса Белой либеры.

Военачальник пригляделся и утвердительно кивнул. Провтавтх что-то сказал одному из своих телохранителей, и воин поспешил спуститься к местам, занятым Вишневыми плащами.

— Тебя хочет видеть Провтавтх, — наклонившись, сказал он ДозирЭ.

Молодой человек удивленно оглянулся, сразу встал и двинулся наверх. Следом поднялся вдруг засуетившийся Сюркуф, но телохранитель категоричным жестом остановил его: «Только он!»

ДозирЭ подошел к Провтавтху, пройдя мимо расступившихся белоплащных воинов, некоторых из которых знал, и приложил пальцы ко лбу. В другой ситуации молодой человек чувствовал бы себя на вершине счастья: вот он, этот величайший мыслитель, оратор, первейший соратник Инфекта! — но сегодня ДозирЭ был равнодушен ко всему и едва ли огорчился бы, если б на казнь вместо Бредероя повели его самого.

— Что с тобой, славный юноша? Твой унылый вид не пристал человеку такого звания, — сказал Провтавтх, пытливо, с прищуром разглядывая воина. — Ты ли тот самый ДозирЭ, который совершил бесчисленное количество подвигов во славу Авидронии?

— Видимо, я, — почти безучастно отвечал молодой человек.

— Скажи мне, правда ли то, что этого Бредероя, которого сейчас лишат головы, поймал именно ты?

— Не совсем. Со мной еще был мой друг Идал.

— А правда, что вы его преследовали по всему Междуречью и настигли лишь в Бионе? А еще по дороге его выкрали маллы и вам едва удалось отбить его?

— Правда.

Провтавтх восхищенно цокнул языком.

ДозирЭ продолжал, вытянувшись, стоять перед знаменитым Гражданином, ожидая новых вопросов, однако он уловил в поведении тхелоса едва заметное лукавство. Ему показалось, что государственного мужа не интересуют все эти подробности, что думает он совсем о другом и узнать хочет что-то иное.