Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Ага.

Однако Ингвар был не так прост и знал этих двоих всю жизнь.

– Долговязый… кого вы обманываете?

– Никого. Он получит то, чего хочет.

– Что ты мне голову морочишь! – Ингвар в досаде несильно заехал побратиму кулаком в грудь.

– Рыжий… – Мистина встал перед ним и с высоты своего роста положил обе руки ему на плечи. – Ты что, дитя? – мягко спросил он.

– Но вы же сами говорите: он поедет в Деревлянь дань собирать…

– Да. Поедет. Но разве кто-нибудь из нас обещал, что он вернется назад?

Ингвар промолчал. Все встало на свои места. Мог бы и сам сообразить… Сообразил бы, если бы в голове не выли троллями сразу десяток разных сложностей княжеской жизни.

Мистина тоже ничего не добавил. Рыжему незачем знать, что сегодня утром Хельги Красный дал ему повод для ненависти, касавшийся уже не семьи старого Ульва, а его самого.

* * *

Никто в Киеве не помнил времен, когда здесь не жили бы хазары. Иные даже говорили, что они-то и основали Киев, но это, конечно, вздор: ведь города всегда строят на горах, а хазары никогда на киевских горах своих дворов не имели, а сидели у Почайны, близ пристани. Но что именно они первыми завели в Киеве торговлю – это наверняка. Хазарские купцы первыми стали привозить сюда заморские товары и менять на мед, воск и меха, а потом, когда здесь появилась русь – на захваченный в походах полон. Оттого и сели у реки. Хазарам принадлежало особое урочище – Козаре, где теснились их дворы, клети для товаров, длинные сараи для полона. Киевские хазары были не все одинаковые: часть из них называлась жидинами, и эти верили в какого-то одного бога, которого называли Всесильным, – как все знатные люди каганата и сам каган. Другие оставались поклонниками старых богов Тэнгри и Умай, имелись среди них и христиане. Иные хазарские роды обитали в Киеве не первый век; сыны Тэнгри уже почти ничем не отличались от славян, ибо роднились с ними на протяжении поколений, и даже домашним языком этих семей давно стал славянский. Только жидины жили замкнуто, роднились лишь между собой и оттого выделялись смуглыми, почти безбородыми лицами, степняцким разрезом глаз и черными волосами под высокими валяными шапками белой шерсти.

В этот день княжья дружина покинула Олегову гору на первой заре. Даже завтрак отложили, но Эльга тоже встала и вышла во двор. Волновалась, будто в ожидании битвы, хотя Ингвар уверял ее, что никакой опасности для города и тем более княжьего двора нет и быть не может. Три дня перед этим князь и воеводы узким кругом обсуждали предстоящее, следя, чтобы слухи не просочились в город, и даже княгиня знала их замысел приблизительно. Удалось ей услышать лишь кое-что. Когда последний совет закончился и Ингвар прислал отрока с разрешением подавать на стол, она уловила, как муж сказал гридям:

– Только не убейте никого. А то еще сами должны останемся.

Это несколько успокоило Эльгу: больших волнений в Киеве она опасалась. Но, судя по веселым лицам гридей и воевод, те ожидали скорее развлечения, чем настоящего столкновения.

Вышла ближняя дружина – шестьдесят человек. Снарядились полностью: шлемы, кольчуги, мечи, топоры, копья. Без шума, держа щиты за спиной, спустились к Почайне и окружили урочище Козаре, отрезав от реки и от остальной части города. И встали за тынами, перекрыв все выходы.

Рассвело, заскрипели ворота, хозяева собрались гнать скотину на луг, женщины и челядь – идти за водой. И тут оказалось, что улицы заняты отроками Свенельда. Выбрав одиннадцать нужных дворов, те ждали знака. И вот раздался рев боевого рога, переполошив всех здешних обитателей. Еще более оглушительный от неожиданности и неуместности на тихих полусонных улицах у Почайны, он прозвучал, будто голос чудовища, Змея Горыныча, вдруг павшего с неба.

Едва у Реувена или Куфина бар Йосефа растворились ворота, как туда немедленно устремились отроки. У торговцев была своя охрана, набранная тоже из русов, но те, лишь увидев, кто им противостоит, предпочли отступить и спрятаться. Крича, молотя топорами по щитам, отроки занимали дворы и сгоняли к воротам всех женщин – хозяйскую семью и прислугу. Над Козарами повисли визг и вопли; веселясь, отроки бегали за женщинами по всем постройкам и закоулкам, норовя шлепнуть по заду плоской стороной клинка в ножнах.

– Ты, Куфин бар Йосеф, поручился за Якоба бен Хануку, который должен воеводе Свенельду сорок шелягов! – объявлял Сигге Сакс, вслед за отроками заехавший во двор верхом. – Воевода пять лет ждал возврата вашего долга, но теперь князь повелел взыскать его.

– Но Якоб ушел собирать эти деньги среди наших единоверцев! – Изумленный хозяин воздымал руки к небу.

– Он собирает слишком долго. Князь повелел в обеспечение долга забрать у тебя со двора девку. Вот эту! – Десятник плетью показывал на какую-нибудь из молодых женщин, которая по виду более походила на родственницу хозяина: дочь, молодую жену или невестку. – Взять!

И если хозяин продолжал противиться, следовал короткий приказ:

– Дайте ему по голове!

Потом отроки хватали женщину и волокли на улицу. Дворы один за другим наполнялись воплями и плачем. Иные из поручителей успевали закрыть ворота, но тогда быстро появлялось заранее приготовленное бревно, и отроки в шесть пар рук принимались колотить им в ворота. Не рассчитанные на настоящую осаду, те быстро начинали трещать и ломаться, и вот уже створки валились наземь под ликующие вопли отроков. Иные жители Козар пытались бежать, но оказывалось, что все выходы из урочища прочно перекрыты уже княжьими гридями: те сами не вмешивались, но, перегородив проходы стеной щитов с выставленными копьями, не выпустили из Козар ни одного человека. Мало кто понимал, что происходит, в урочище у Почайны везде звучали испуганные и горестные голоса. Иным с испугу померещилось, будто князь решил вовсе уничтожить все хазарское население города.

– Это месть, его месть за то, что в Самкрае ему не дали продать товары! – кричали напуганные хазары. – О мой бог!

– Чем мы виноваты, мы же бедные люди!

Тот же переполох происходил и у Гостяты Кавара – главы хазарской общины и старшего священника-когена. К нему явился верхом на коне сам Свенельд и застал хозяина, едва одетого, уже во дворе среди толпы причитающих женщин и побитых домочадцев.

– Что такое ты творишь, Свенельд? – воскликнул Гостята, в негодовании простирая к нему руки.

– Исполняю волю моего князя, – Свенельд смотрел на него с коня, поигрывая своей знаменитой плетью: рукоять ее была сделана из обломка копейного наконечника, отделанного серебром и медью. –