Полное собрание рассказов - Курт Воннегут

я всегда приезжаю на такси: безукоризненно одетый и выбритый, уверенный и всемогущий. Я держу себя так, словно втихомолку сколотил целое состояние на фондовой бирже, а теперь работаю исключительно на общественных началах, во имя высоких и благородных целей. Когда я вхожу в дом — в чистошерстяном костюме, с хрустящими папочками, в которых покоятся белоснежные сертификаты и анализы рынка, — то впечатление произвожу такое же, как священник или врач: я здесь главный, и все будет хорошо.

Обычно я имею дело со старушками — кроткими и беспомощными, которые благодаря железному здоровью унаследовали немалые богатства. Я листаю их ценные бумаги и рассказываю о наилучших способах распорядиться портфелем — он же «золотая жила», он же «сундук». Я умею не моргнув глазом рассуждать о десятках тысяч долларов и беззвучно разглядывать список бумаг общей стоимостью в сто тысяч, изредка протягивая задумчивое: «Мммм-хммм, так-так».

Поскольку собственного портфеля у меня нет, со стороны может показаться, будто я похож на голодного разносчика из кондитерской лавки. Но я не чувствовал себя таким разносчиком, покуда некий Герберт Фостер не попросил меня заняться его финансами.

* * *

Однажды вечером мне позвонили: мужчина представился Гербертом Фостером, сказал, что звонит по рекомендации знакомого, и попросил приехать. Я помылся, побрился, натер туфли, надел деловой костюм и торжественно прибыл к означенному дому на такси. Люди моего ремесла — впрочем, как и многие люди вообще — имеют неприятную привычку судить о благосостоянии человека по его дому, машине и костюму. По моим прикидкам, Герберт Фостер получал шесть тысяч в год, не больше. Поймите, я ничего не имею против людей несостоятельных — кроме того что денег на них не заработаешь. Я мысленно посетовал, что зря трачу время: очевидно, что акций у Фостера на несколько сот долларов, не больше. В лучшем случае на тысячу — но и тогда я не получу с него больше доллара-двух.

Тем не менее я уже прибыл на место: передо мной стоял хлипкий послевоенный домик с надстроенным чердаком. Фостеры наверняка воспользовались предложением местного мебельного магазина и купили комплект мебели для трех комнат за 199,99 доллара (включая пепельницу, ящик для сигар и картины). Черт, ну и влип я! Но раз уж приехал, почему бы не взглянуть на жалкие бумажонки этого Герберта…

— Какой у вас милый домик, мистер Фостер, — сказал я. — А эта красавица — ваша супруга?

Тощая и сварливая на вид дама одарила меня равнодушной улыбкой. На ней был выцветший халат с изображением лисьей охоты. Расцветка халата так вопиюще не сочеталась с обивкой кресла, что на фоне этого пестрого безобразия я с трудом различил черты ее лица.

— Рад знакомству, миссис Фостер, — сказал я.

Вокруг нее лежали вороха дырявых носков и белья на починку. Герберт сказал, что ее зовут Альма, и, судя по всему, так оно и было.

— А вот и молодой наследник! — воскликнул я. — Умница и красавчик. Наверняка души не чает в папе, а?

Двухлетнее чадо вытерло липкие руки о мои штаны, хлюпнуло носом и потопало к пианино. Там оно уселось напротив верхнего регистра и стало барабанить по самой высокой ноте — минуту, две, три…

— Музыкальный ребенок… весь в отца! — сказала Альма.

— Вы тоже играете, мистер Фостер?

— Классику, — ответил Герберт.

Тут я смог хорошенько его рассмотреть. Он был легкого телосложения, с круглым веснушчатым лицом и крупными зубами — такие часто бывают у позеров и умников. Мне не верилось, что он мог по собственной воле жениться на такой дурнушке, да и впечатления любящего семьянина он не производил. Мне даже померещилось тихое отчаяние в его взгляде.

— Тебе разве не пора на собрание, дорогая? — спросил Герберт жену.

— Нет, его отменили в последний момент.

— Я пришел насчет вашего портфеля… — начал я.

Герберт изумленно на меня посмотрел.

— Простите?

— Ну, портфель… ценных бумаг.

— Ах да. Об этом лучше поговорим в спальне. Там тише.

Альма отложила штопку.

— Что еще за ценные бумаги?

— Государственные облигации, дорогая.

— Надеюсь, ты не надумал их обналичить?

— Нет, Альма, просто хочу уяснить некоторые моменты.

— Понимаю, — осторожно проговорил я. — Э-э… а о какой сумме идет речь — приблизительно?

— Триста пятьдесят долларов! — гордо ответила Альма.

— Что ж, в таком случае я не вижу необходимости обсуждать это в спальне. Мой вам совет — и я даю его бесплатно — сидеть на яйцах, покуда цыплята не вылупятся. Можно телефон? Я хочу вызвать такси…

— Прошу вас, — сказал Герберт, вставая на порог спальни, — мне нужно задать вам несколько вопросов.

— О чем? — спросила Альма.

— Да так… о долгосрочном планировании, — туманно ответил Герберт.

— Нам бы и краткосрочное не помешало: посчитай лучше, сколько денег мы потратим на продукты в следующем месяце!

— Прошу вас, — вновь обратился ко мне Герберт.

Я пожал плечами и прошел за ним в спальню. Он закрыл за нами дверь. Я присел на край кровати и стал смотреть, как он открывает небольшую дверцу в стене, за которой обнаружились голые трубы. Он просунул руку меж труб, крякнул и вытащил конверт.

— Ого, — равнодушно произнес я, — так вот вы где храните ценные бумаги? Очень умно. Можете не утруждаться, мистер Фостер, я имею представление о том, как выглядят государственные облигации.

— Альма! — позвал он.

— Что, Герберт?

— Ты не сваришь нам кофе?

— Я вечером кофе не пью, — вставил я.

— У нас еще с ужина остался! — крикнула в ответ Альма.

— Если я хоть глоток сделаю — потом всю ночь буду ворочаться.

— Свежий, пожалуйста! Мы хотим свежий! — крикнул Герберт.

Скрипнуло кресло, и шаги Альмы постепенно стихли в коридоре.

— Вот, — сказал Герберт, положив конверт мне на колени. — Я в этом деле ни черта не смыслю, потому и решил обратиться за помощью к профессионалу.

«Ладно, все же придется дать этому бедолаге профессиональный совет», — подумал я.

— Это самый консервативный способ распорядиться денежными средствами. Государственные облигации растут медленнее других бумаг, зато надежность высокая — надежней не бывает. Словом, не обналичивайте их, держите до последнего. — Я встал. — А теперь позвольте я вызову такси…

— Вы на них даже не взглянули.

Я вздохнул и развязал красную веревочку, которой был