Черный Баламут. Трилогия - Олди Генри Лайон

И на последнем уцелевшем листе, корявой вязью вульгарного диалекта Пайшачи:

Священным чудищем хочу я быть, уродом из камня черного, под сводом гранатового храма, в Бенаресе. И созерцателем, трагически бесстрастным, глазами узкими глядеть перед собой, глядеть туда, где в небе ярко-красном ужасный Шива мчит дорогой золотой строй тяжких колесниц сквозь аспидные тучи: сверкание колес и молнии огней, резня кровавая и бег коней летучий, и море алое с мильярдами очей! Проклятие тебе перед лицом костров, ничтожный человек, объевшийся надеждой, когда убийства жгут кровавою одеждой всю жизнь, распятую в пустотах вечеров![152]

Арджуна аккуратно сложил уцелевшие листки и спрятал их в походную суму.

«Последняя Песнь Господа, — подумал он. — Надо сохранить. Отдам кому-нибудь из мудрых… Вьясе отдам. Черному Островитянину».

* * *

Ночью Арджуне приснился сон. Они с братьями были мертвы, их остывающие тела скорчились на земле, а над трупами стоял сын Наставника Дроны. За его спиной возвышалась фигура Темной Богини, покровительницы гибельной отваги, одна из неисчислимых рук божества лежала на плече убийцы, и улыбка Кали светилась во мраке.

Смертная тоска охватила Арджуну при виде этой улыбки, лунного серпа во мраке… Он попытался вскочить, крикнуть — и проснулся.

Было еще темно. Сын Громовержца поднялся, ощущая противную ломоту в коленях, затеплил лампадку, кашляя от вони горелого масла, бронзовое зеркало стояло на подставке у стены, и из его глади на Арджуну смотрел он сам.

Седой старик, худой, сутулый, лицо прорезали морщины, борода торчит клочьями, а в глубине некогда синих глаз полновластно царит страх.

Да, страх, который прежде боялся этой лазури как чумы.

Или только делал вид, что боится?

Арджуна не знал ответа.

* * *

На рассвете караван выступил из Двараки. Двигались молча. С хмурого неба срывалась мелкая морось, дорога размокла, и мулы с натугой тащили по чавкающей грязи телеги, где восседали вдовы Бхагавана, лелея нехитрый скарб.

Ближе к вечеру, когда начало смеркаться, дорогу каравану заступили вооруженные люди.

«Абхиры, — криво усмехнулся Арджуна, хорошо зная повадки этого разбойничьего племени. — Что ж, это не Секач и не Грозный…»

И, не торопясь, наложил на тетиву первую стрелу.

Воины-хастинапурцы придвинулись друг к другу, сомкнули щиты и взяли копья наперевес. Казалось, их поведение лишь раззадорило разбойников: с удалым гиканьем они кинулись вперед.

Арджуна видел, как стрелы его раз за разом находят свои цели, как валятся на землю убитые абхиры, но врагов было слишком много, а потуги Обезьянознаменного лишь озлобляли налетчиков. Старик с луком интересовал их в последнюю очередь, ни одного дротика не полетело в сторону Арджуны, а там и вовсе случилось невероятное: опустел первый из двух чудесных неистощимых колчанов героя!

Вскоре иссяк и второй, а запасная тетива лопнула с противным взвизгом.

Строй защитников каравана к тому времени распался, и абхиры методично приканчивали самых невезучих — кто не успел спастись бегством.

А потешный старик, который спрыгнул с повозки и принялся бить разбойников своим луком, вызывал лишь общий хохот.

Наконец атаман шайки вырвал лук у седого дурака и отшвырнул оружие в сторону.

— Уймись, дедушка! Добром прошу: уймись, не позорь свои седины! Развоевался, понимаешь…

И, подхватив на плечо одну из вопящих вдов Черного Баламута, поволок добычу в кусты, явно собираясь использовать бабу по ее природному назначению и выбросив из головы взбалмошного деда.

Разбойники были увлечены грабежом, счастливчики из хастинапурских вояк успешно смазали пятки салом, а вдовы Кришны оплакивали свою горькую участь, машинально присматривая себе абхиров помоложе, и никому не было дела до бесполезного старика, рыдающего в грязи…

* * *

Когда через месяц жалкие остатки каравана добрались до Города Слона, Арджуна метался в бреду на замызганной телеге и никого не хотел узнавать. Он плакал, кричал, все порывался куда-то бежать, чего-то требовал… Месяц ушел на то, чтобы поставить его на ноги.

Наконец он появился в зале Совета: исхудавший, с ввалившимися глазами, тряся курдюком дряблой старческой кожи, провисшей под подбородком.

Старший из Пандавов, восседая на троне, сейчас выглядел младше своего брата.

Кроме них двоих, в зале никого не было.

— Я все знаю. — Царь Справедливости сбежал по ступеням и обнял бывшего Витязя. — Я все… все… Тебе не успели передать: Дварака скрылась под водами моря. Пожалуй, так даже лучше. Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов. Иногда мне кажется, что Великая Бхарата умирает по той же причине: ею правят ожившие трупы!

— Ты тоже?! — задохнулся Арджуна. — Ты тоже видишь этот сон?!

— Я тоже. И близнецы. И, по-моему, Бхима, хотя он никогда не может вспомнить, что именно ему снилось. Он только воет по утрам… Челядь разбегается, не в силах этого слышать.

Арджуна ничего не ответил. Они долго стояли молча, обнявшись, — два брата, два обломка былого.

— Мне надо к Черному Островитянину, — наконец сказал младший.

— Да, — ответил старший. — Да, конечно… Как только ты до конца поправишься. На это ушел еще месяц.

* * *

…Черный Островитянин долго смотрел на опаленные листы с последней Песней Господа.

— Отдыхайте, — бросил он гостям. И ушел в дом.

* * *

За спиной осталась переправа через кровавую Ямуну, мерно поскрипывали колеса, неспешной рысцой трусили кони, а в сознании братьев все еще звучали прощальные слова мудреца-урода:

— Гости, вы стали хозяевами. Поспешите. Может быть, вам повезет.

Через полгода, отдав последние распоряжения, пятеро братьев и их общая жена Черная Статуэтка тихо вышли из ворот Хастинапура.

Их никто не провожал.

* * *

На востоке, достигнув побережья, Арджуна бросил в соленые воды свой знаменитый лук Гандиву, возвращая Повелителю Пучин взятый когда-то дар.

Имело ли значение, что это были совсем другие пучины?

Затем они свернули на юг, посетив берег реки Кришны, на западе долго смотрели в море, скрывшее от взора улицы и дворцы Двараки, и наконец север явил им заснеженные вершины Химавата.

Великая Прадакшина, священный обход державы, завершилась.

* * *

…Шесть человек шли через Гималаи.

Пять стариков и одна темнокожая старуха.

По осыпям и ущельям, карабкаясь на крутые склоны, сбивая ноги в кровь, умываясь из ручьев, питаясь кореньями, запекая в глине редких ящериц, оставляя на шипах ююбы клочья одежд, — на север, на север…

В сторону жизни.

И за упрямцами мелко семенила лохматая собачонка, увязавшаяся следом еще от земель киратов.

«Пешком в рай? — неслась по их пятам молва, неслась и расшибалась вдребезги о равнодушный монолит гор. — Безумцы? Святые? Подонки? Герои?! Где Польза, ответьте?! — где же Польза?!»

Шестеро людей брели через Гималаи, не вслушиваясь в эхо Великой Бхараты.

На очередном привале вместо одного костра пришлось зажечь два, и этой ночью никто так и не сумел заснуть, слушая вой лохматой бескорыстной плакальщицы.

Дальше шли пятеро.

Пятеро мужчин.

Пятеро вдовцов — и одна собачонка.

Еще через неделю погиб первый из близнецов: отравился эрака-травкой, чьи сочные стебли жевал тайком, отстав от спутников. Второй близнец до самого вечера нес труп на руках, только рыча на уговоры остальных, и все казалось: он несет самого себя, свою душу, зная, что без нее умрет и он.