Закат семьи Брабанов - Патрик Бессон

— Жаркое? — предложил Леман, когда оба погрузились в изучение меню.

— Нет, только не мясо, — ответил папа. — Я возьму блинчики из шпината с вареными яйцами. А что вы предложите на первое?

— Двойной скотч — лучшее первое, какое я когда-либо встречал в английском ресторане.

— Последую вашему примеру, Чарльз.

Когда официант принес им виски и мужчины чокнулись стаканами, папа спросил Лемана, говорил ли тот уже с Аленом Колленом. Англичанин ошеломленно взглянул на него, словно такая манера сразу переходить к делу противоречила всем нормам и обычаям секретных служб, которых им так долго приходилось придерживаться. Леман отпил глоток виски. Папа понял, что нарушил правила, что должен был дождаться конца обеда, а потом задать свой вопрос, но, сохраняя внешнее спокойствие, он очень волновался за Синеситту.

— Да, — неохотно произнес Леман, — я связался с Аленом Колленом. Это очаровательный парень. В наше время он мог бы стать достойным корреспондентом. Хорошим поставщиком винограда из Коринта, как говорят господа из Моссада. Кстати, о Моссаде…

Леман оживился, радуясь, что нашел предлог не переходить сразу к делу, что казалось ему изменой шестидесятым годам, когда говорили обиняками, намеками и загадками. Мой отец не вникал в рассказ Чарльза, — историй о Моссаде он наслушался более чем достаточно, когда работал с генералом, — сосредоточившись на блинах, как всегда, хорошо поджаренных. Внезапно папа возненавидел английскую кухню. Возненавидел Лондон. Возненавидел Лемана. Возненавидел Англию. Он бы возненавидел ее еще больше, если бы знал, что умрет через шесть дней. Сколько трудов, между прочим, мне понадобилось приложить, чтобы переправить его тело во Францию! Когда я увидела, как из «Боинга 747» в аэропорту Шарля де Голля спускают гроб, я чуть не расплакалась от радости, хотя обстоятельства к этому не располагали. Моего отца не удивило, что такой садист, как Стюарт Коллен, выбрал Англию для свадебного путешествия. Она была такая же холодная, как он, твердая, как он, непонятная, как он. Англия, как и Коллен, была невротичкой, неспособной отличить Красоту от Уродства, Добро от Зла. Здесь царила полная неразбериха, вяло текущая оргия, где никто никого не имел, так как было слишком холодно и влажно.

— Черный кофе или по-ирландски? — спросил Леман, проглотив последнюю крошку пудинга.

— Черный, пожалуйста. У меня должен быть ясный ум, когда я отправлюсь в Глазго.

— Почему в Глазго? — спросил англичанин. — Разве Синеситта просила прислать ей пятьдесят тысяч франков не из Ливерпуля?

— Они провели полчаса в Ливерпуле только для того, чтобы получить мой перевод.

— Почему же вас не было в тот момент в Ливерпуле?

— Потому что я был на почте в моем квартале и отправлял перевод.

— Вы должны были поехать в Ливерпуль, а вашего сына попросить отправить перевод из Франции.

— У меня не сын, а дочь, и к тому же, Синеситта дала мне срок в полчаса.

— Нужно было попросить продлить срок.

— Она чего-то опасалась, и Стюарт тоже. Синеситта умная. Что касается Коллена, то, судя по его судебному досье, речь идет о профессиональном преступнике.

— Двадцать лет тюрьмы… это истощает силы. Коллен больше не тот великий Коллен, задавший столько работенки вашей бригаде по борьбе с бандитизмом в начале семидесятых. Вы могли легко схватить его в Ливерпуле.

— По моему мнению, нет! А мое мнение в данном случае главное, и пока у меня нет других доказательств, я сам веду операцию.

— Конечно, Жильбер-Рене, конечно! Не будем из-за какого-то телеграфного перевода начинать старую войну между двумя разведками!

Желая воспользоваться этим неожиданным и даже почти невозможным отступлением Лемана, папа спросил у англичанина, не пора ли уже поговорить об Алене Коллене. Леман ответил, что папа похож на человека, съевшего волка, хотя на самом деле съел только шпинат. Мой отец признался, что беспокоится за дочь и хочет как можно быстрее ее увидеть.

— Вы ее увидите, — сказал Леман. — Не переживайте.

Папа не мог не знать, что в устах бывшего директора британской контрразведки означают такие слова. Его ненависть к Леману и Англии удвоилась. Леман в течение часа держал его на горячем гриле вместо того, чтобы потушить под ним огонь. Он столкнулся с той самой жестокостью англичан, о которой рассказывал генерал.

— Вы установили местонахождение Синеситты?

— Да, она в Глазго.

— Где именно?

— В пресвитерианском госпитале, в родильном отделении.

— Она беременна?

— Да, дорогой Брабан, вы станете дедушкой. Мои поздравления.

— Я сейчас же отправляюсь туда.

— Бесполезно. Чета Колленов день и ночь находится под наблюдением моих агентов: бывших специалистов по Среднему Востоку, очень надежных людей. Один из них потерял руку при штурме Касабланки 18 июля 1955 года. Как только ваша дочь родит, он предупредит нас по телефону. Он зажимает аппарат между головой и плечом и набирает номер единственной рукой.

— Вы не могли сказать мне об этом до ланча? — взорвался папа.

— Нет, Брабан, не мог.

— Почему?

— Не знаю.

Леман отпил глоток кофе по-ирландски.

— Я всегда был таким, — признался он. — Никогда не мог выражаться понятно, честно, ясно. Мне нужно было все затуманивать, запутывать, усложнять. Раньше я делал это для того, чтобы иметь время подумать. Теперь эго профессиональная привычка. Глупо иметь профессиональные привычки, когда не работаешь. Прошу прощения, если доставил вам неприятности. Еще кофе?

— Нет, спасибо.

В кармане Лемана раздался звонок, и папа подумал в приступе маразма, что англичанин принес в ресторан будильник. Чарльз вынул из кармана миниатюрный японский сотовый телефон.

— Если бы наши агенты на Востоке имели такие аппараты, — сказал он, — это спасло бы многие жизни. Теперь, когда у нас есть хорошая техника, чтобы победить Восток, нет больше Востока.

Телефон продолжал звонить, а бывший директор разведки не мог его раскрыть.

— Я попробую, — предложил папа.

Два бывших шпиона напрасно бились над телефоном. На помощь им пришел официант, потом метрдотель, но только японский клиент ресторана нашел решение проблемы, что позволило Леману поговорить со своим одноруким агентом. Тот сообщил ему, что Синеситту только что отвезли в родильный зал. Диаметр шейки матки был два сантиметра.

— Спасибо, — поблагодарил Леман.

Он прервал беседу и сказал моему отцу:

— Шейка матки увеличивается во время схваток на сантиметр в час; отсюда мы можем сделать вывод, не рискуя ошибиться, что ваша дочь родит через семь-восемь часов. Я не советую вам появляться там слишком рано. Вы можете вспугнуть Коллена, и он исчезнет в неизвестном направлении.

— Все, чего я желаю, это чтобы он навсегда исчез в неизвестном направлении.

— Самолет на Глазго через сорок пять минут, — продолжил Леман. — Вы приземлитесь в аэропорту Глазго возле Пейслея, в десяти километрах от города, если поедете по автостраде № 8. Автобусы из аэропорта в город отправляются через каждые двадцать минут и останавливаются между двумя железнодорожными вокзалами в центре. Конечно, вы можете взять такси. Разведка еще оплачивает вам расходы?

— Нет, но я унаследовал кое-что от жены.

— В таком случае, я вам советую остановиться в «Копторне» на Георг-сквер. Там всегда останавливались мы с женой, когда приезжали в Глазго. Она любила викторианский стиль. Вам понравится торговый город. Теперь, когда я знаю, как открыть этот прибор, — сказал Леман, потрясая сотовым телефоном, — я могу, если желаете, позвонить в «Копторн» и заказать номер.

Папа согласно кивнул. Этим простым и безобидным жестом он сделал еще один шаг к своей смерти. Англичанин позволил ему оплатить счет, сказав, что не только ничего не унаследовал от жены, но благодаря ей разорился. Папа заверил Лемана, что в любом случае он его должник. На тротуаре мужчины пожали друг другу руки. Леман подумал, что больше никогда не увидит папу, поскольку оба они были стариками, прожившими почти век, один — трагически (Леман), второй — серьезно (папа), и теперь пришло время освободить место другим Шарлям де Голлям и другим Жильберам-Рене. На самом деле Леман снова увидит папу через семь дней в номере 219 «Копторна» (вид на Квин-стрит-стейшн). Мой отец будет мертв, а через динамики сиди-плейера будут разноситься звуки последнего акта «Милосердия Тита». «Какая прекрасная смерть для меломана!» — подумает с восторгом Леман, но в чем потом, проведя следствие по поводу папиной кончины, разочаруется, так как, если вдуматься, смерть Жильбера-Рене Брабана была жестокой, ведь папу убил тот, кого он любил больше всех на свете: то есть Моцарт (1756–1791).

16

Не было никакого однорукого типа ни у родильного отделения, ни в крошечной комнате ожидания с бледно-зелеными стенами, где стояло пять стульев и низкий столик без единого журнала на нем. Папа спросил у дежурной медсестры, где найти Синеситту Коллен. Медсестра — шестьдесят лет, сто двадцать килограммов и двести пятьдесят седых волосков в ноздрях — открыла журнал и стала водить пальцем по строчкам.