Томас Рифмач - Элен Кашнер

А дух убиенного рыцаря, видно, сам отыскал путь в Эльфийскую Страну, заключил сделку со здешними силами, желая отомстить. Либо у него не было выбора, либо ему обманом навязали обличье немого голубя и отвели сколько-то времени, чтобы восстановить справедливость. Если он не уложится в срок, то не обретет покоя и станет добычей эльфа. Я и думать не хотел, что случится с его душой, если краснобровый Охотник все-таки пристрелит голубя.

Но с какой стати вздумалось эльфийскому лорду посвящать меня в свои развлечения? Может, он заодно решил позабавиться и моей неудачей? Ведь если бы не голубь, мне бы век этой загадки не разгадать.

И что я могу сделать? Только слушать да складывать песни. Я не чародей, нет у меня ни эльфийских чар, ни времени. А оно нужно мне, нужно, чтобы закончить песню Элеанор. Я невольно пытался представить, хорошенькая ли она?

— Король любит ее, — внезапно сказал голубь. — Я ночевал у нее за окошком. Она плачет по ночам. Элеанор, нет у меня времени…

Склонив голову на бок, он сразу стал похожим на обычного лесного голубя и улетел.

Я медленно поднялся на ноги. Голова кружилась, видно, от потери крови. Я поболтал рукой в фонтане, и скоро холодная вода остановила кровь.

Я собирался снова заняться песней, но вдруг почувствовал, что устал, так устал, что едва могу двигаться. Пристроив арфу в безопасное место, я разделся, собираясь залечь спать.

И тут за мной прислала королева.

Я завернулся в длинный халат и пошел за посланцем. Мы добрались до какого-то помещения, то ли беседки, то ли спальни, то ли огороженной части сада, где розы и вьюнки, жимолость и жасмин стояли стеной, образуя живой, благоуханный занавес. Королева полулежала под ним, одетая в накидку легчайшего шелка. Она раскрыла объятия, и я упал в них с тем яростным взрывом страсти, который предшествует полному изнеможению.

Ее прикосновения и мои ответные ласки мигом вытеснили у меня из головы всякие мысли о голубе и его бедах. А потом я неожиданно заснул, зарывшись лицом в ее волосы.

Долго спать мне не дали. Королева чувствительно пощипывала меня за руку над локтем. Ее пальцы быстро прошлись по засыхающим струпикам на порезах.

— Томас, — сказала она твердо, но пока еще нежно, — мне это не нравится. Или кто-то из моего народа обманул тебя, или ты кормил призраков, Томас?

Я не знал, что отвечать. Но ее руки продолжали похлопывать и поглаживать меня, вроде бы и не требуя немедленного ответа и все же ожидая его.

Призрак бедного рыцаря казался мне в тот миг далеким-далеким. Трудно было думать о нем, вдыхая аромат сияющего тела, касаясь нежнейшей, шелковистой кожи.

— Я люблю тебя, — твердил я снова и снова, пока слова не стали просто еще одним ощущением, ничего не значащим звуком. Во мне не осталось никакой гордости; я никогда еще не любил сильнее ни одну женщину. Впрочем, женщиной-то она как раз и не была.

Она безжалостно вытряхнула меня из забытья и резко проговорила:

— Томас! Ты должен сказать мне, кому давал свою кровь!

— Нет, — попытался я отбиться, — не могу, не хочу.

— Не пытайся обманывать меня. Не вздумай вести со мной двойную игру. Ты здесь — только мой союзник. Это мне ты должен служить, никому больше. Ты не забыл об этом. Рифмач?

— Нет, госпожа.

— Ты думаешь, я желаю тебе зла? Твоя судьба — в моих руках. И если ты мне не доверяешь, то кому же еще ты можешь доверять здесь?

Все это верно. Но вот Король, который ждет, — я подумал сейчас о нем потому, что он назвал меня братом. Мы двое, и голубь, бедный, коварно умерщвленный наш соотечественник. Я зависел только от нее, и ни от кого больше, но это не делало ее одной из нас.

Имя Охотника так и вертелось на кончике языка. Обвинить во всем его; предоставить ей разбираться с ним, и пусть себе сражаются по своим собственным, сверхъестественным правилам. Нет, это мой вызов, не ее.

Я вспомнил, как она говорила в лесу: «Эта птица — одна из моих». Значит, рыцарь заключил сделку с королевой? Значит, это моя прекрасная госпожа облекла его неприкаянную душу в птичьи перья? Вряд ли это намеренная жестокость: кому, как не мне, знать, что она видит мир иначе, чем смертные. Я слыхал, у магии строгие правила. Даже если она сама определила его участь, то это вовсе не значит, что она может изменить ее.

— Ну, Томас?

Спасение оказалось простым. Королева изучала хитрости смертных, но я-то знал их с рождения. Сжавшись самым жалким образом, я зарылся в ее объятия.

— Я только тебе доверяю, госпожа, — я судорожно сглотнул. — Ты мне так нужна… Пожалуйста, не сердись на меня, я не вынесу этого!

— Ладно, — сказала королева помягче, — ладно… но ты не должен лгать мне, ненаглядный мой…

— Госпожа моя, — сказал я, — прекрасная моя леди, как могли вы подумать, что я хоть словом, хоть жестом захочу прогневить вас? Чтобы я по собственной воле сотворил такое, что разъединит нас?

Тогда, помнится, ничто не мешало нам целый эльфийский день, или целую ночь. Я сужу по тому, что, вернувшись в свое всегдашнее утро, нашел на месте порезов только едва заметные шрамы. Раны мои успели зажить.

Я снова принялся за песню. Мотив меня все еще устраивал, а это — хороший признак.

Обрезала косы, сменила имя,Элеанор превратилась в Виллима,Ушла ко двору послужить королю,Как редкий цветок меж придворных живу.

А потом на меня явился поглядеть Охотник. Он пришел под руку с оленеглазым эльфом, но особой любезности я меж ними не заметил. Когда я вышел из сада. Охотник как раз закатил своему спутнику оплеуху.

— А ну. Зяблик, обожди-ка снаружи. Ты никогда не умел держать рот на замке.

Юноша двинулся прочь, легкий, как воздух, но остановился на пороге.

— О Пламень, как же я могу оставить тебя с этой тварью?

— Не беспокойся, Томас защитит меня. — Как всегда, Охотнику нравилось называть меня по имени. Интересно, если «эта тварь» — не я, то тогда кто? Мой бедный слуга? — Иди-ка отсюда, но жди меня где-нибудь поблизости.

Стоило Оленеглазому выйти за дверь, как невидимая рука (мой слуга?) с треском ее захлопнула. Я улыбнулся: кажется, они не ладили.

— А теперь, Томас, — Охотник без приглашения устроился в одном из кресел, — скажи-ка, удалось тебе справиться с моей загадкой?

Я рассердился, но тут же и спохватился, чтобы не проболтаться ненароком, и только покачал головой.

— И думать забыл? — лениво предположил Охотник. — Я знал, что он не может повредить мне. Королева не позволит повредить мне, а, Томас?

Он здорово напоминал зануду-учителя, проводившего душеспасительную беседу с каким-нибудь сорванцом. Никто его сюда не звал, я давно не мальчишка, и мне не нравится, когда меня донимают в моих собственных комнатах.