Сбежавшая невеста - Энн Кэрберри

Мик знал это с самого начала. И лишь еще раз напомнил себе об этом сегодня вечером. Он снова открыл глаза и посмотрел на забрызганный водой пол.

Она даже не задумалась перед тем, как предложила заплатить за комнату в отеле. Проклятие, мисс Даффи росла в доме, где было так много денег, что ее даже не научили их считать. Мик тяжело вздохнул и обвел взглядом убогую комнату. И было, черт возьми, ясно, что эта мисс обычно останавливалась в лучших местах, чем это!

Было так много различий между ними, что невозможно их все перечислить. Да этого и не требовалось. Достаточно было того, что он знал это.

«Достаточно для чего? — подумал Мик с жаром. — Во всяком случае, не для того, чтобы остановить эти глупые фантазии о них двоих… вместе».

Как оказалось, «знать» и «хотеть» — две различные вещи.

— Мик?

Еще не совсем очнувшись, он повернулся к ней, когда она выходила из-за ширмы. И тут же пожалел о том, что сделал это.

В дороге они спали в одежде. Было глупо надевать ночные рубашки в лесу, а затем искать свою одежду в темноте раннего утра. Но сегодня вечером на ней была ночная сорочка, которую она, должно быть, вытащила из своей седельной сумки.

Его горло сжал спазм, тело неудобно напряглось. Ее контуры четко вырисовывались: на фоне огня ее белая хлопковая сорочка была почти прозрачной. Мик старался не смотреть на тень, повторяющую формы ее тела. С него на сегодня ухе довольно разочарований, а с нее — неприятностей. И она совсем не нуждается в том, чтобы какой-то осел пялился на нее, разинув рот.

Но заставить себя не смотреть было самым трудным из всего, что он когда-либо делал.

Ее обернутые полотенцем волосы возвышались на голове, как корона. Высокая шея и длинные рукава одежды делали ее как бы меньше, и девушка казалась еще более хрупкой, чем прежде.

— Гм? — опомнился он, наконец. — Что ты сказала?

— Пока ничего, — она улыбнулась, скрестила руки на груди и подошла к ближайшему стулу. — Я хотела спросить, как ты думаешь, городской шериф задержит Энрике в тюрьме, как сказал управляющий?

Мик сбросил ногу с кровати и встал, подавляя тяжелый стон. Ему нужно выбраться из комнаты, хоть ненадолго. Выйти на воздух. Глубоко подышать, побродить немного. Что-нибудь.

Ему пришла в голову идея, и он ухватился за ее последние слова, как утопающий за плавающее бревно.

— Вот что: я сейчас пойду в город, в тюрьму и проверю, чтобы знать наверняка.

— Да, но…

— Все в порядке, Джули. Я не задержусь. — Мик схватил свою шляпу, направился к двери и открыл ее.

— Запри за мной!

Джульетта соскочила со стула и поспешила к нему. Лицо бледное, глаза испуганные. Мик почувствовал себя предателем, оставляя ее одну именно сейчас, когда она так расстроена. Но, почувствовав свежую струю жасмина, снова ожесточился. Лучше уйти сейчас, пока у него есть силы на это, пока она не стала еще более печальной.

Жестким голосом он сказал:

— На этот раз никому не открывай, кроме меня. Ты слышишь?

Джули закусила губу и кивнула.

Едва Мик вышел за дверь, как она с шумом захлопнулась. Немного постояв в коридоре, Мик услышал, как ключ повернулся в замке и, убедившись в том, что девушка в безопасности, направился к лестнице.

Сначала ему нужно пойти в тюрьму. Затем в салун. Может быть, если он пропустит глоток-другой, это поможет ему избавиться от безудержных фантазий, которыми дразнит его собственное воображение.

Идя по дощатому настилу под порывами холодного ветра, он подумал: «Что мне действительно нужно, так это хороший замок на собственные мозги. И побыстрее, черт возьми, привезти ее в Техас».

Оставшись одна в комнате на ранчо Даффи, Пенелопа сидела, опершись на резное изголовье кровати. Ее пальцы плавно двигались по сложенному листку бумаги в ее руке, скользя по словам, которые она уже знала наизусть.

Последнее письмо Юстаса. Пенелопа вздохнула и посмотрела на изящный почерк брата. Слезы наполнили ее карие глаза, потекли по щекам и закапали на ее аккуратную английскую блузку. Глаза и нос покраснели, лицо распухло, она громко сморкнулась и заставила себя сесть на кровати.

Вокруг нее на широком матрасе были разложены страницы, исписанные рукой Юстаса. Она с нежностью прикасалась пальцами к ним, перебирая их, поднося к глазам. Пенелопа подтянула колени к подбородку; ее ступни спрятались под подолом ее черной юбки.

От него так мало осталось. У нее даже нет его портрета. Пенелопа грустно улыбнулась, вытащив из рукава платочек, вытерла нос и улыбнулась своей глупости. Ей совсем не нужен дагерротип, чтобы воскресить образ брата. Его лицо было так же четко обозначено в ее памяти, как ее собственное — в зеркале.

Очень тонкие коричневые волосы, немного слишком выступающий нос и пытливые дружелюбные глаза. Юстас был единственным, кто когда-либо любил ее. Любил ее такой, какой она была, не требуя, чтобы она была чем-то другим, кроме как сама собой.

Когда он покинул Лондон пять лет назад, Пенелопа думала, что одиночество убьет ее. Но начали приходить письма. Женщина собрала разбросанные листки и крепко прижала их к груди. Как он любил Америку! Она разделила эту любовь с ним и сумела увидеть чудеса незнакомой страны его глазами.

Холодными ночами в Англии, согревая себя историями о ковбоях, кактусах и горячих пустынных ветрах, она представляла это все так ясно из его описаний, дышащих любовью, что при первом же взгляде на страну, раскинувшуюся на мили перед ней, почувствовала, что, наконец, пришла домой.

Юстас очень гордился своей только начавшейся, но процветающей практикой. Он говорил, что в Америке человек может стать, кем захочет. Женщины тоже, твердил он ей, свободны выбрать свой путь, и уже начал откладывать деньги, чтобы сестра вскоре могла присоединиться к нему в его новом доме. Мисс Баттерворт посмотрела на застекленные двери, выходящие в патио, сейчас закрытые на ночь.

А вместо этого ей понадобилось почти два года, чтобы собрать достаточно денег и проделать это путешествие в одиночку.

Все те часы, которые она провела, сгорбившись, при тусклом освещении, делая изящные вышивки, снова всплыли в ее памяти. Пенелопа вспомнила время, проведенное за обучением бестолковых и ленивых детей игре на фортепиано. С пугающей ясностью вспомнила аукцион, который устроила, чтобы продать фамильный дом и мебель. И когда она, наконец, заработала достаточно денег, чтобы поехать в Америку и продержаться там некоторое время, пока сможет найти какую-нибудь работу… Единственное, что ожидало ее здесь, была могила брата.

Пенелопа положила пачку писем на кровать, вытерла слезы и мысленно поклялась больше не плакать по себе самой. Слезами горю не поможешь, это ясно.