Предзнаменование - Валерио Эванджелисти

Глаза Магдалены смотрели чуть мягче, но в них не было настоящего сочувствия. Мишелю стало не по себе. Слова же, которые он услышал, были для него просто непостижимы.

— Мишель, я всю жизнь прожила в унижении, и в этом мы близки. Быть женщиной без покровителей и знатной родни означает все время подвергаться произволу. Я не стану вдаваться в подробности: вы все равно не поймете. Но вот что я вам скажу: если явятся те самые ландскнехты, о которых вы говорили с месье Саразеном, кто будет больше бояться — вы или я? Подумайте об этом, и вы сразу поймете, что значит быть женщиной в этом жестоком мире. — В голосе Магдалены на миг появилась нотка нежности. — Ведь и вы знаете притчу о еврее и еврейке, что блуждают по свету, чтобы однажды встретиться и вместе принять искупление? Может, мы с вами на них похожи.

Магдалена совершила огромную ошибку: не надо было ей упоминать старинный еврейский миф. Мишель не выносил, если хоть что-нибудь отдавало иудаикой. Рука его потянулась к ремню, но застыла. Ему не хотелось сейчас бить жену, да это и было бесполезно. Он выпятил грудь и сказал:

— Я добиваюсь только одного — почтения. Не того дутого и чванливого, что отличает знать, но настоящей, солидной респектабельности серьезных и трудолюбивых буржуа. Ни вы и никто другой не сможет мне в этом помешать. И если будет надо, я разведусь с вами и выгоню вас вон из дома вместе с детенышами.

Магдалена не отреагировала, только крепче прижала к себе правой рукой Рене, а левой спящую Присциллу. Мишель заметил ее движение и решил, что ему удалось, наконец, ее напугать. Он воспользовался моментом, чтобы задать вопрос, который вертелся на языке:

— Почему вы спросили Саразена, что случилось бы с испанцем, который тайно проник бы в город? Такой вопрос не мог быть простым капризом. Кого вы имели в виду?

— Никого, я спросила просто так, — ответила Магдалена. И вдруг смиренно добавила, повинуясь безотчетному импульсу: — Вы же знаете, что мы, женщины, подчиняемся луне и часто говорим что попало. Вы сами всегда были противником слишком ароматных напитков, которые тревожат наше лоно и побуждают нас фантазировать. Не ищите других причин, кроме простого женского бреда.

Мишель затрясся от ярости и с трудом удержался от желания своими руками задушить женщину, посмевшую над ним насмехаться.

— Вы за это заплатите! — сдавленно взвизгнул он. — О, вы заплатите! И не воображайте, что вам удастся от меня что-нибудь скрыть. От меня ничего не скроешь!

Он выскочил из комнаты, не заметив, что, едва он повернулся спиной, Магдалена наконец, дала волю слезам. Мишель был в состоянии лихорадочного возбуждения, тело плохо его слушалось. Он бросился наверх, спотыкаясь на ступеньках, проскочил спальню и влетел в маленькую потайную комнату. Оттуда вела приставная лестница на чердак. Пальцы тряслись, и он боялся сорваться, но с Божьей помощью вскарабкался. Освещенный единственным канделябром чердак помимо книг был заставлен чашами, колбами и мензурками. Мишель отодвинул тяжелый компас и схватил склянку с диародоном, порошком из красных роз, к которому добавил листья и рыльца heratium pilosella — ястребиной травы.

Было трудно удерживать дрожь в руках, и склянка дребезжала, пока он отсыпал из нее немного порошка в чашку и отливал из бутыли несколько капель настоя белены. Следовало бы все это перемешать, но у него не хватило терпения. Он влил в себя содержимое чашки и упал в кресло, обитое выцветшим бархатом.

После долгих экспериментов на Одиетте, произведенных под видом лечения от эпилепсии, он впервые пробовал напиток на себе. Он не стремился достичь Абразакса. Если верить зловещему Ульриху из Майнца, который передал ему рецепт зелья в конце той страшной ночи в Бордо, Абразакса достигали лишь те, кто был к этому предрасположен. Одно он знал наверняка: ему предстоит страшный опыт. Он начал мысленно считать, стараясь вызвать зрительный образ каждого числа: 1,2, 100, 1, 200, 1,60…

Появился первый симптом: обильное слюнотечение. Не в силах с ним справиться, Мишель открыл рот, чтобы вдохнуть, и слюна побежала по подбородку. Неистовые судороги, сначала редкие, потом все чаще и чаще, сотрясали его тело. Правая нога резко выпрямилась, сбросив туфлю, и ступня начала дергаться, словно ее то стягивали веревкой, то отпускали.

Потом стала дугой выгибаться спина. Мишель съехал с кресла, и оно свалилось на него. Он метался по полу, безуспешно пытаясь встать. Пальцы скрючило, как сухие ветки. Голову сдавила невыносимая боль, но через мгновение она прекратилась. В глазах помутилось, но сознание его не покинуло. Казалось, он сейчас вывернется наизнанку, ослепнет и умрет.

Однако, вопреки его ожиданиям, его охватило все возраставшее чувство полного блаженства. Зрение вернулось, но он видел только свет, ограниченный тонкими линиями тени. Эти линии переплетались, обозначая края видимого пространства. Потом они сплелись в круг, и Мишель словно заглянул в светящуюся трубу. Свет постепенно ослабевал, и он увидел кусочек звездного неба.

Потрясенный до глубины души, Нотрдам заметил летучих мышей, снующих на фоне звезд. Странные явления происходили на расстояниях, которые он не в силах был определить. С бешеной скоростью вертелись кровавые солнца, звездные рои закручивались в спирали, лениво проплывали туманности, взрываясь в пустоте. Какое-то нелепое, растекшееся во мраке существо жарко и неистово нашептывало ему непонятные слова, и этот несвязный сладострастный лепет словно растворил образ звездного неба и превратил его в привычную картину.

Это был его собственный дом, точнее, гостиная, из которой он только что выбежал. Жена вышивала, рядом с ней сидел Рене, а Присцилла спала в колыбели. Вдруг комнату закрыла черная тень: огромный ворон бил крыльями за окном. Увидев птицу, Магдалена вскрикнула и выронила вышивание.

На самом деле то был обман зрения: за окном стоял человек и стучал в стекло. Изображение увеличилось, и Мишель разглядел бледное лицо с тяжелыми веками. Внезапно вспыхнувшая молния озарила все багровым светом, и лицо исчезло. Потом фигура человека снова предстала перед его мысленным взором, но теперь Мишель видел его со спины: черный плащ, худое тело, длинные руки вцепились в стекло, словно когтями. Магдалена вскочила с дивана и подбежала к окну…

Теперь Мишель знал, кто был тот испанец, что мучил Магдалену. Таинственный незнакомец, который преследовал его столько лет, рылся в его книгах, а в незапамятные студенческие времена был жестоко избит друзьями Мишеля. Как же его звали? Диего… Диего что-то там… Столько лет прошло, разве вспомнишь…

Получив всю эту информацию, Мишель не прочь был бы вернуться в реальный мир. Но на его беду он не контролировал действие напитка. Еще Ульрих предупреждал его:

— Действие будет продолжаться и против твоей воли. Это та цена, которую мы платим за высшее знание.

Демон, притаившийся в темноте, перестал нашептывать ему на ухо, но Мишель не почувствовал облегчения. Он впал в болезненную каталепсию, и его тело каким-то омерзительным волокном, выходящим из затылка, соединилось с собственным двойником, который свободно кувыркался в пространстве, заглядывая в глубины космоса, недоступные человеку.

Наконец эта пытка закончилась. Мишель обнаружил, что лежит на чердачном полу, довольно далеко от опрокинутого кресла. Он ощупал себя: чувствительность возвращалась, мышечные судороги прекратились. Отчаянным усилием воли, сильно шатаясь, он поднялся на ноги. Голова болела, но боль быстро стихала.

Он с трудом поднял кресло и, задыхаясь, упал в него. Потом какое-то время не то засыпал, не то терял сознание, а когда окончательно проснулся, тело его слушалось, а разум был ясным, как никогда. Ничего не болело. Сердце отчаянно колотилось, но после таких переживаний это было неудивительно.

Теперь оставалось только спуститься к Магдалене и выкрикнуть ей в лицо имя, которое она так старалась скрыть. А может, и убить, если она сознается, что испанец — ее любовник.

Нет, пожалуй, убивать ее он не станет, ибо в тот же миг убьет и свое будущее. Он унизит ее, опозорит, а затем выгонит из дома, и она снова пойдет по тавернам, а потом и по самым непотребным заведениям.

Приняв решение, Мишель двинулся к люку, однако смутное беспокойство вернуло его обратно. Все увиденное стало исчезать, как исчезает сон после пробуждения, и он рисковал растерять отдельные фрагменты. Надо было запечатлеть их на бумаге, пока они окончательно не испарились. Но нельзя доверяться рассудку: чтобы видения приняли завершенную форму, все рассудочное надо изначально отмести. Он подбежал к столу, стараясь сохранить в глубинах сознания ночные образы. В ушах снова зазвучало хриплое бормотание. Он пододвинул стул, вынул из чернильницы гусиное перо и записал то, что нашептывал незнакомый голос:

Voultour de nuict se cache sous Selin.

Наверное, он хотел написать Selene, луна, но рука повиновалась не его воле. Вышло что-то вроде первой строки стихотворения.