Тайны русской водки. Эпоха Михаила Горбачева - Александр Никишин

Пьет и спивается деревня. Русская деревня пила как-то особо грязно и много. Об этом с тревогой говорили и писали даже очень сильно пьющие люди. Например, Б.Н. Ельцин. Накануне праздника 7 ноября, в его бытность главным партийным руководителем Свердловской области, машина Ельцина застряла на трассе – водитель сбился с пути. А утром надо стоять на трибуне, приветствовать жителей города. Если не успеет – скандал на всю область! Бросили машину, пошли пешком. «…Все-таки дошли до деревни часа в три ночи. Вся деревня, как назло, в дымину пьяная! В какой дом ни постучишься – все в стельку. Мы спрашиваем, где тут телефон, где можно трактор найти – никто ничего ответить не может. Они уже вовсю празднуют. Наконец, нашли трактор. Посадили тракториста, тоже пьяного, с собой в кабину. Время уже к шести. Меня дрожь берет. Покажи, где телефон, кричу трактористу, где телефон!.. Ничего понять не может…»

Свидетельство писателя-эмигранта Анатолия Гладилина: «…Я много видел в жизни нищеты, но то, что увидел в глубине Тульской области через пятьдесят лет после Октябрьской революции, все же было потрясающе. Деревня: неприкаянно торчат на юру бурые, разваливающиеся избенки. Ни деревца, ни цветочка, ни заборчика – земля усыпана лишь мусором и залита помоями. Крыша в провалившихся дырах – не чинится. Дверь повисла на одной петле – пока не отвалится вторая. Внутри – не жилье, а какая-то пещера зловонная, ветхое тряпье, голые дети, мутный самогон в бутылке на столе. «Все губит у нас пьянство, вот где бич», – вздыхал секретарь…».

Шукшин и водка. Были в советское время не только очереди за водкой. Помню длиннющую очередь за очередной книгой «деревенщика» Василия Шукшина. Его современные крестьяне, его симпатичные «чудики» как-то быстро вошли в моду. Интеллигенция вдруг заинтересовлась деревней. Разгадка не только в таланте автора. Пожалуй, он первым честно и бесстрашно описал быт советских крестьян, главным элементом которого был элементарный алкоголь, заветная водочка. Деревня – эта основа основ страны и с точки зрения ее демографии (прокорми в городе многодетную семью!), и с точки зрения обороноспособности страны (советская армия из рабоче-крестьянской медленно, но верно превращалась в крестьянскую), пребывала в состоянии перманентного распада, и Шукшин об этом сказал первым. Кое-где прямо и во весь голос, а кое-где, когда стало понятно, что он не на стороне партии, выполняющей Продовольственную программу, а на стороне несчастного землепашца, обделенного и униженного властью, то и иносказательно.

«…B чайной произошла драка. Дело было так: плотники, семь человек, получили аванс (рубили сельмаг) и после работы пошли в «чайную», как они говорят, – посидеть. Взяли семь бутылок портвейна (водки в чайной не было), семь котлет, сдвинули два столика, сели и стали помаленьку пропускать и кушать котлеты. Пропустили рюмочки по три, заговорили о том, что все-таки их хотят надуть с этим прилавком…» (Рассказ «Танцующий Шива»). «Жил-был в селе Чебровка некто Семен Рысь, забулдыга, непревзойденный столяр…» (Рассказ «Мастер»).

«…В большом ресторане города Н. сидел маленький старичок…

– Свободно, батя? – спросил его сзади могучий голос.

Старичок вздрогнул, поднял голову.

– Пожалуйста, садитесь.

Сел огромный молодой человек в огромном коверкотовом костюме, на пиджаке которого отчаянно блестели новенькие черные пуговицы. Старичок уставился в глаза парню – почему-то в них приятно смотреть: они какие-то ужасно доверчивые.

– Что, батя? – спросил детина. – Врежем?

Старичок вежливо улыбнулся.

– Я, знаете, не пью.

– Чего так?

– Годы… Мое дело к вечеру, сынок.

Подошла официантка, тоже засмотрелась на парня.

– Бутылочку «Столичной» и чего-нибудь закусить, – распорядился молодой человек. – Шашлыки есть?

– Водки только сто грамм.

Детина не понял.

– Как это?

– Положено только сто грамм.

– Вы что?

– Что?

– Мне больше надо…» (Рассказ «Случай в ресторане»).

«…Кузнец Филипп Наседкин – спокойный, уважаемый в деревне человек, беспрекословный труженик – вдруг запил»… (Рассказ «Залетный»).

«Старик Наум Евстигнеич хворал с похмелья. Лежал на печке, стонал. Раз в месяц – с пенсии – Евстигнеич аккуратно напивался и после этого три дня лежал в лежку. Матерился в бога.

– Как черти копытьями толкут, в господа мать. Кончаюсь…». Квартирант его восьмиклассник Юрка учит уроки и подзуживает деда: «Не надо было напиваться». «Пошел ты!» – отвечает тот. Юрка рассказывает про академика Павлова: «Он был до старости лет бодрый и не напивался, как… некоторые. – Юрка отнял книгу. – И не валялся потом на печке, не матерился. Он в городки играл до самого последнего момента, пока не свалился. А сколько он собак прирезал, чтобы рефлексы доказать!.. Нервная система – это же его учение. Почему ты сейчас хвораешь?

– С похмелья, я без Павлова знаю.

– С похмелья-то с похмелья, но ты же вчера оглушил свою нервную систему, затормозил, а сегодня она… распрямляется. А у тебя уж условный рефлекс выработался: как пенсия, так обязательно пол-литра. Ты уже не можешь без этого… Значит, что требуется? Перебороть этот рефлекс. Получил пенсию на почте? Пошел домой… И ноги у тебя сами поворачивают в сельмаг. А ты возьми пройди мимо. Или совсем другим переулком пройди.

– Я хуже маяться буду» (Рассказ «Космос, нервная система и шмат сала»).

Рассказы Шукшина открыли городу и миру неизвестный мир деревенского пьяницы, и «трезвенники» умело воспльзовались новыми знаниями, сделав вывод: деревню надо срочно спасать, пока не спилась, а значит, «сухой закон» – дело верное и правильное.

Почему пил (и пьет) русский (советский) крестьянин? На этот вопрос отвечает герой некрасовской поэмы «Кому на Руси жить хорошо?», крестьянин Яким Нагой, из деревни Босово. Крестьянин, по его словам «…до смерти работает, до полусмерти пьет!» Яким пока что на ногах и находит силы просвещать любознательного барина о причинах его, крестьянина, пьянства:

«…Пьем много мы по времени,А больше мы работаем,Нас пьяных много видится,А больше трезвых нас…Нет меры хмелю русскому.А наше горе меряли?Работе мера есть?Вино валит крестьянина,А горе не валит его?Работа не валит?Мужик беды не меряет.Со всякою справляется,Какая ни приди.Мужик, трудясь, не думает,Что силы надорвет,Так неужли над чаркоюЗадуматься, что с лишнегоВ канаву угодишь?А что глядеть зазорно вам,Как пьяные валяются,Так погляди подиКак из болота волокомКрестьяне сено мокроеСкосивши волокут:Где не пробраться лошади,Где и без ноши пешемуОпасно перейти,Там рать-орда крестьянскаяПо кочам, по зажоринамПолзком-ползет с тетюхами,Трещит крестьянский пуп!..Крестьяне как заметши,Что не обидны баринуЯкимовы слова,И сами согласшисяС Якимом: «Слово верное:Нам подобает пить!Пьем – значит силу чувствуем!Придет печаль великая,Как перестанем пить!..Работа не свалила бы,Беда не одолела бы,Нас хмель не одолит!Не так ли?»– Да, бог милостив!«Ну, выпей с нами чарочку!»Достали водки, выпили…».

Кто такой Некрасов? Русский поэт XIX века, брат Федора Алексеевича Некрасова, который мастерски гнал в родовой Карабихе дрянное местное винцо, давая ему звучные названия «ром», «царская мадера», «херес». По словам В.И. Ленина, Николай Алексеевич Некрасов, будучи «лично слабым», «…колебался между Чернышевским и либералами», но, в конце концов, принял сторону Чернышевского, которому принадлежит оригинальная мысль: «Часто случается слышать мнение, что пьянство распространяется в народе с каждым годом. Не знаем, до какой степени может распространиться порок, издавна бывший всеобщим». Чтение Некрасова с его подробными описаниями мужицких похорон, крестьянских смертей, разного рода несправедливостей по отношению к этому сословию и пр. (см., к примеру, поэму «Мороз, Красный нос». – Прим. А.Н.) не настраивает на позитивный лад. После прочтения его стихов впадаешь в тоску и тянешься к рюмке, за что ему отдельное «спасибо» от мира пьяниц.

«На вынос и распивочно». В поисках тех, «кому живется весело, вольготно на Руси?», крестьяне Некрасова пришли к помещику. После 1861 года захирел быт русской помещичьей усадьбы с его вековым укладом, размеренным существованием и бесплатной рабочей силой. Обижен помещик на жизнь, на власть, на мир русского пьянства: