Монах - Мэтью Грегори Льюис

налетел на Батиста и, сомкнув руки на его горле, стиснул его так, чтобы он и пикнуть не смог. Вы, наверно, помните, что в Саламанке меня хвалили за силу рук. Это качество мне тогда весьма пригодилось. Удивленный, испуганный, задыхающийся, разбойник отнюдь не был мне ровней. Я бросил его на пол, прижал еще сильнее и обездвижил; а Маргерит, выхватив нож из его руки, вонзила клинок в его сердце, и он умер.

Как только это жестокое, но необходимое деяние было совершено, Маргерит призвала меня следовать за нею.

– У нас нет иного выхода, кроме бегства, – сказала она. – Бежим! Бежим скорей!

Я не колеблясь согласился с ней; но, не желая оставить баронессу на произвол мщения разбойников, подхватил ее, спящую, на руки и поспешил догнать Маргерит. Лошади бандитов были привязаны возле двери. Моя спасительница вскочила на одну из них, я – на другую, усадив баронессу перед собой, и мы помчались. Спастись мы могли только в Страсбурге, расстояние до которого было гораздо меньше, чем уверял меня коварный Клод. Маргерит хорошо знала дорогу и без оглядки мчалась впереди. Однако нам пришлось проехать мимо амбара, где убийцы расправлялись со слугами. Дверь была распахнута, и до нас донеслись крики умирающих и ругань головорезов. Что я чувствовал в ту минуту, словами не описать.

Как ни быстро мы пронеслись мимо амбара, Жак расслышал топот наших лошадей. Он выскочил из двери с пылающим факелом в руке и без труда разглядел нас.

– Измена! Измена! – заорал он.

Шайка тут же прервала свою кровавую работу, и они побежали туда, где оставили лошадей. Мы больше ничего не услышали. Я ударил шпорами своего скакуна, а Маргерит подгоняла свою лошадь тем самым клинком, который уже сослужил нам добрую службу. Мы летели стрелой, уже вырвались из леса на равнину и завидели впереди шпиль Страсбургского собора [9], когда услышали, что погоня приближается. Маргерит оглянулась и увидела преследователей, спускающихся с невысокого холма; они были совсем близко. Подгонять лошадей уже не имело смысла: шум приближался с каждым мгновением.

– Мы пропали! – воскликнула она. – Негодяи сейчас нас захватят!

– О нет! Вперед! – отозвался я. – Слышишь, кто-то скачет из города?

Удвоив усилия, мы вскоре убедились, что к нам во весь опор несется отряд всадников. Они чуть было не проехали мимо, но Маргерит громко крикнула:

– Стойте! Стойте! Спасите нас! Бога ради, спасите!

Передовой всадник, видимо, проводник, мгновенно придержал своего коня.

– Это она! Она! – воскликнул он, спрыгнув на землю. – Остановитесь, мой господин! Они уже здесь! Это моя мать!

Маргерит тоже спрыгнула с лошади, обняла проводника и стала целовать. Весь отряд остановился.

– Баронесса Линденберг! – вдруг взволнованно воскликнул другой незнакомец. – Где она? Разве она не с вами?..

Он осекся, увидев, что дама лежит без чувств у меня на руках, и торопливо снял ее с лошади. Глубокий сон, в который она была погружена, сначала испугал его; но, ощутив биение ее сердца, он успокоился.

– Слава богу! – сказал он. – Она не пострадала!

Я прервал его радостные восклицания, указав на приближающихся разбойников. Тотчас большая часть отряда, состоявшего в основном из солдат, помчалась им навстречу. Негодяи и не подумали дать отпор атакующим, они развернули лошадей и бежали в лес, но наши спасители последовали за ними и туда.

Тем временем незнакомец, который был, как я догадался, бароном Линденбергом, поблагодарив меня за заботу о его жене, предложил нам поскорее вернуться в город. Баронессу, которая еще не очнулась от действия опиата, он взял к себе на седло, Маргерит и ее сын снова сели на своих лошадей; слуги барона последовали за нами, и вскоре мы прибыли в гостиницу, где он поселился.

По счастливой случайности это был «Австрийский орел», где мой банкир, с которым я списался перед отъездом из Парижа, зная, что я намерен пожить в Страсбурге, снял номер для меня. Это дало мне возможность завязать знакомство с бароном, что могло быть мне полезно по приезде в Германию.

Баронессу сразу же уложили в постель, послали за врачом. Тот прописал лекарство, чтобы противодействовать снотворному зелью; микстуру пришлось влить ей в горло, после чего за нею осталась присматривать хозяйка гостиницы. Затем барон попросил меня рассказать обо всем, что с нами случилось. Я исполнил его просьбу немедленно, ибо меня беспокоила судьба Стефано, которого я вынужден был оставить в руках у бандитов, и я не мог себе позволить отдохнуть, пока не узнаю, что с ним.

И очень скоро я это узнал. Солдаты, преследовавшие шайку, прислали гонца еще до того, как я закончил рассказывать нашу историю барону. Он доложил, что преступники схвачены. Преступление и подлинное мужество несовместимы: они сдались без единого выстрела, умоляя о пощаде, и выдали местоположение своего логова и условные знаки, по которым можно было отыскать остальных бандитов; одним словом, проявили всю свою трусость и низость. Взяв одного из бандитов в качестве проводника, часть отряда спешно направилась к дому Батиста. Прежде всего они наведались в злосчастный амбар, где им посчастливилось найти двух слуг барона, живых, хотя и израненных. Все остальные пали под ударами злодеев, в том числе и Стефано. Мой верный слуга погиб.

Впоследствии вся банда, около шестидесяти человек, была выловлена, их связали и доставили в Страсбург.

Гонец также сообщил, что грабители, торопясь догнать нас, не заглянули в дом; благодаря этому солдаты нашли обеих служанок баронессы невредимыми; женщины спали так же крепко, как и их госпожа. Больше в доме никого не было, кроме ребенка, примерно четырехлетнего, которого гонец привез с собой. Мы гадали, как туда могло попасть несчастное дитя, когда в комнату влетела Маргерит с мальчиком на руках. Она пала к ногам офицера, делавшего доклад, и благословила его многократно за то, что возвратил ей дитя.

Когда первый приступ материнской нежности прошел, я попросил ее объяснить, каким образом она оказалась связана с человеком, чьи жизненные принципы настолько расходились с ее собственными. Она опустила глаза долу, отерла слезинку со щеки.

– Господа, – сказала она, помолчав несколько минут, – прошу вас оказать мне милость. Вы имеете право знать, кому считаете себя обязанными; поэтому я не скрою от вас признания, позорного для меня, но позвольте изложить его как можно короче.

Я родилась в Страсбурге, в уважаемой семье; имя родителей я пока должна скрывать. Мой отец еще жив и не заслуживает бесчестия, поразившего меня. Один негодяй сумел завладеть моим сердцем, и, чтобы последовать за ним, я покинула отцовский дом. Правда, хотя страсть и победила мое целомудрие, я не опустилась на