Касторп - Павел Хюлле

Сквозь нагретую, пахнущую водорослями воду, в которую Касторп погрузился едва ли не до кончика носа, как раз проходил слабый ток. По коже бежали приятные мурашки, будто тело массировали десятки пальцев. Слегка приподняв голову, он ответил:

— Я изучаю кораблестроение! В медицине ничего не смыслю. Немецкая, говорите? Медицина не имеет национальности!

С этими словами Ганс Касторп, не испытывающий желания продолжать обмен мнениями, демонстративно нырнул в свою морскую кипень.

Тогда из другой ванны, наполненной доставленным из-за границы солевым раствором, раздался зычный голос:

— Вы против немецкой медицины?! Интересно, чем она хуже, скажем, французской? А вы, молодой человек, не правы, — это относилось к Касторпу. — Космополитизм еще ничего не создал, ни в одной области! Он способен только паразитировать на достижениях разных наций!

Лицо говорившего на секунду высунулось из облака пара. Толстые обвислые щеки, пышные усы и мешки под глазами делали его похожим на моржа.

— Поразительно, как некоторые умеют переиначивать чужие высказывания! — немедленно отозвался Тощий. — Я не говорил, что немецкая медицина чем-то хуже, позвольте вам напомнить. Не так ли? — обратился он к Касторпу, призывая его в свидетели. — Я только сказал, что превозносить ее в газетах, ставя выше врачебного искусства других народов, — абсурд, глупая пропаганда! Мелкий торговец может на все лады расхваливать свой товар: мол, он лучше того, что продают в соседней лавчонке. Но когда речь касается серьезных вещей, шутки в сторону, господа! Словесная перепалка рано или поздно заканчивается перестрелкой!

Тощий фыркнул и погрузился в свои грязи. Морж, напротив, выскочил из солевого раствора до половины атлетической волосатой груди и прямо-таки прорычал:

— От ваших слов просто уши вянут! Я сразу понял: такое можно услышать только от пацифиста! Там, где начинается критика газет, ждите массового дезертирства! Наши машины, — обратился он к Касторпу, — наши технические изобретения вне конкуренции! Это вы, полагаю, не станете оспаривать?!

Наш Практик ничего не хотел оспаривать, но и подтверждать не стремился. Знаком попросив банщика подать ему полотенце, он за несколько минут до звонка вылез из ванны. Противники между тем продолжали пикироваться, и даже чуть погодя, когда оба уже стояли под душем с пресной водой, смывая грязь и соль, их громкие голоса перекрывали шум воды и восклицания банщиков.

Тощий насмехался над Моржом:

— Может, немецкий воздух тоже лучше? А немецкий песок на немецком пляже? Не говоря уж, понятное дело, о немецкой душе. О да, в особенности она, чьим описанием последние сто лет занимались университеты и философы в халатах, да, да, в особенности немецкая душа — по сравнению с другими — вне конкуренции.

Морж перешел ad personam[26]:

— Тот, кому ничего не нравится, не только нигилист sensu largo[27], но и опасная личность, обязанная носить на отвороте пальто предупредительную табличку, чтобы нормальные люди уже издалека видели, что имеют дело с ненавидящим общество разрушителем.

До чего же смешны были эти голые господа! Завернутый в простыню Ганс Касторп, которого, легонько похлопывая, вытирал банщик, украдкой наблюдал за ними, точно за персонажами немого фильма: казалось, растрачивая всю свою энергию на бурную жестикуляцию и умопомрачительные ужимки, они теряют суть спора, хотя, конечно, это было не так. Касторп едва удержался от смеха, когда Морж упустил кусок мыла и тот по скользкому, украшенному древнегреческим узором полу покатился прямо Тощему под ноги. Явно близорукий Морж, чуть ли не возя носом по полу, кинулся за мылом вдогонку и преследовал его, пока не добрался до огромных, как лодки, ступней Тощего. После чего, подняв глаза, проревел:

— Так это вы!

Наш герой надолго запомнил эту сцену. Тощий, протянув руку, сказал:

— Ионатан Грей, очень приятно!

На что Морж, подобравший наконец мыло, подал Грею свободную руку и произнес:

— А я Вольфрам Альтенберг. К вашим услугам!

Выслушивать раз в неделю их тирады было даже забавно и уж никак не скучно. При этом отчетливо ощущалось, что, пользуясь услугами «Вармбада» три раза в неделю, они с особенным нетерпением ждали пятничных процедур, ибо проявить присущие обоим актерские способности — отдавали ли они себе в этом отчет, другой вопрос, — могли лишь в присутствии третьего, стороннего лица, исполняющего скромную, но важную роль публики. Так что Ганс Касторп оживлял в «Горячих водолечебницах» не только тело, подвергавшееся целительному воздействию морских солей и электрического тока, но и ум, который невольно приходилось напрягать, дабы улавливать смутный дух эристики[28], витавший над ваннами.

Из описания первой схватки, завершившейся рукопожатием двух голых людей, у читателя может сложиться совершенно неверное впечатление, будто обоих интересовала исключительно политика. Да, в определенной степени все, о чем они говорили, имело политическую окраску, ибо такова уж была эпоха с ее всеобщим избирательным правом, огромными армиями, народными массами, одинаково жаждущими хлеба и зрелищ, наконец, промышленностью, с каждым годом производившей все больше пушек, автомобилей, локомотивов и оснащенных новейшим вооружением судов, — однако столь же ярко, если не ярче, полемические натуры Ионатана Грея и Вольфрама Альтенберга проявлялись и в областях, отдаленных от политики на тысячи световых лет.

Таков, например, был вагнеровский сюжет. Достаточно оказалось Альтенбергу в одну из пятниц, плюхнувшись в ванну, начать насвистывать — с истинной виртуозностью — партию фанфар из «Тангейзера», как Грей спросил:

— По-вашему, Вагнер действительно хороший композитор?

— Вы употребили совершенно неподходящее определение. Хорошим может быть состояние вашей печенки. Плохой может быть погода. Вагнер — гений, — Альтенберг просвистел еще несколько тактов. — Хороший или плохой позволительно сказать, например, о Шуберте, но никак не о гении. Гений, господин Грей, выше всего остального. В том числе невежества и очковтирательства.

— Слушайте внимательно, молодой человек, — Грей поглядел на Касторпа. — Только что нам довелось узнать, что Шуберт не был гением. А кем тогда, если не гением, был, по вашему мнению, господин Альтенберг, ве́нец Франц Шуберт?

— Способным музыкантом. Разумеется, ни один здравомыслящий человек этого отрицать не станет. — Альтенберг жестом подозвал банщика, чтобы тот подогрел ему воду. — Однако молодежь, — тут он поклонился Касторпу, — молодежь, у которой есть идеалы, тянется к гению, инстинктивно тяготеет к величию, не так ли?

— Вагнер стремится купить вас напыщенностью, помпезностью, обилием ненужных нот, — Грей сел в ванне и простер руку в сторону Касторпа. — Это все дилетантизм, фанфаронство, мишура. Да, у него есть несколько удачных мелодий, но они приправлены густым, неудобоваримым соусом. И такое вы называете гением, господин Альтенберг? Гений — это утренняя легкость, полуденная чистота конструкции, легкая вечерняя меланхолия. А Вагнер? Тяжело нагруженная телега целые сутки тащится по непроходимому лесу, внушая нам, что это прагерманская душа стонет в песке, хлюпает по болоту, хрустит в костях возницы. Поистине трудно отыскать большее недоразумение в искусстве.

— За подобный вздор надо привлекать к суду, — Альтенберг утер вспотевшее лицо полотенцем. — Но я воспользуюсь вашими же словами, чтобы кое-что вам разъяснить, Грей. Несколько удачных мелодий? Да это же именно Шуберт! Утренний кофе. Потом прогулка по Пратеру. Вечером вино при луне. Как это говорили? Мастер настроения. Вот-вот, но в кафе и салоне.

Ионатан Грей только сделал вид, что проглотил оскорбление. Обращаясь теперь исключительно к Касторпу, он заговорил хотя и спокойно, но с полной убежденностью.

— Вы, наверно, слышали Струнный квинтет до мажор? Вместо второго альта — как это было у Моцарта — там вторая виолончель. Мы ведь понимаем, о чем речь, верно? Вместо альта — вторая виолончель. И в итоге: двойная линия басов, в квинтетах прежде не встречавшаяся. По мере того как одна взбирается вверх, вторая поддерживает ее и усиливает. Что же мы получаем? Невероятно глубокую темноту звучания. Мрак, выраженный чисто музыкальными средствами. Если кто-то этого не понимает, если не способен услышать — что ж… — Тут Ионатан Грей повернулся к Вольфраму Альтенбергу. — Остается только добиваться печально известной пессимистической тяжести. Ввести хор, трубы, барабаны, лепетать что-то о тайнах бытия и средневековых сказках, но с музыкой это имеет мало общего. Гений — это чистое искусство комбинирования, тонко воздействующее на чувства. Таким был Бах, особенно в своих фугах. Таков Шуберт — осмелюсь сказать — в каждом такте. А Вагнер? Красота, уничтоженная яростью помешанного на медных графомана. Невыносимые излишества, мещанская гордыня на фоне искусственных пальм, ярмарочных ковриков и выпиленных лобзиком лебедей!