Русский ад. На пути к преисподней - Андрей Караулов

«Подскажите, как пройти к памятнику Пушкина?» – «А это недалеко, пожалуйста: пройдете мини-супермаркет, потом бутик «Гленфильд», и будет Пушкин – рядом с «Макдоналдсом»…»

Три человека в Большом театре всегда выписывали журнал «Русский язык»: певец Евгений Нестеренко, дирижер Борис Хайкин и он, режиссер оперы Борис Покровский…

Где он теперь, этот «Русский язык», куда делся?

На прошлой неделе Борис Александрович заходил в магазин, Ирина Ивановна, жена, послала его за колбасой. Нет вкуснее колбасы к чаю, чем наша, «Любительская»!

Девочка-продавец быстро взвесила жирный батон:

– Вам наслайсать, дедушка?

– Что?.. – вздрогнул Борис Александрович.

– Наслайсать, говорю?

Борис Александрович беспомощно огляделся. Очередь была унылой и тихой, как на кладбище к могиле, в минуту последнего прощания; люди, видно, так уставали за день, что к вечеру уже вообще ничего не слышали.

– Давайте, – кивнул головой Борис Александрович. – Пожалуйста!

Девушка быстро порезала колбаску на тонкие аккуратные кольца и торопливо крикнула:

– Следующий!

Да, сначала Горбачев, за ним – Ельцин очень хорошо сделали, что разрешили, наконец, свободные поездки за границу. Счастье, что отменили эти ужасные райкомы, где актеров (и не только актеров) мурыжили на всевозможных «ветеранских» комиссиях перед поездкой в капстрану. Но почему Россия входит в мир как-то по-рабски, бочком, будто стесняется сама себя? Неужели Лермонтов прав, в России есть господа, есть рабы и, кроме господ и рабов, – никого больше?..

Нет! Тысячу раз нет! Сергей Сергеевич Прокофьев не был господином и не был рабом, даже когда писал «Повесть о настоящем человеке». Его сердечно убедили написать эту оперу; впрочем, история великого летчика Алексея Маресьева, подлинно русского человека, настоящего человека, его потрясла, как потрясла его когда-то и история Семена Котко.

Он не мог, естественно, уйти от идеологических догм (за «канонами» строго следили), но «Повесть о настоящем человеке» есть, конечно, особое мышление композитора, его восторг перед подвигом! Сергей Сергеевич, кстати, даже в зале Большого театра, на премьере, так и не встретился с самим Маресьевым – он, очевидно, робел перед ним, это имя гремело!..

Или – Всеволод Мейерхольд, которого так обожал Борис Александрович… – если Мейерхольд умирал как раб (остались фотографии, на них страшно смотреть) – что же, жизнь Мейерхольда, сам масштаб этой жизни подарили ему бессмертие…

В комнату вошла певица Ирина Ивановна Масленникова, жена Бориса Александровича, – женщина с лицом царицы.

– Ты кашу съел?

Старость, старость… – «как унижает сердце нам она…».

Прав Александр Сергеевич! Странно: почему Пушкин всегда прав, вот кто ответит на этот вопрос?

Борис Александрович и Ирина Ивановна всегда отмечали (у себя дома) день рождения Пушкина: накрывали стол, зажигали свечи и весь вечер читали друг другу чудесные стихи…

В свое время Борис Александрович отбил Ирину Ивановну у Лемешева, великого Лемешева – она была его женой.

Великие люди – странные люди; Сергей Яковлевич ужасно ревновал к Ивану Семеновичу Козловскому, и ревновал-то из-за глупости! Он не мог простить Козловскому… что? Стыдно сказать, ноги!

У Козловского были роскошные, дивной красоты ноги. На репетиции «Онегина» в сцене дуэли Лемешев рассвирепел, когда Борис Александрович предложил ему мизансцены Козловского. Он чуть было не сломал скамейку, на которую Ленский – Козловский ставил левую ногу, ушел подальше от рампы, в глубь сцены и здесь – поразительно проникновенно! – пел: «Куда, куда вы удалились…»

В Питере, на трамвайной остановке, премьер Александринки Юрий Михайлович Юрьев увидел молоденького солдата, приехавшего с фронта.

– Боже мой, какие ноги! – заорал Юрьев, подбежал к солдатику и почти насильно привел его в Александрийский театр.

Солдата звали Николай Симонов, пройдут годы и он станет великим актером…

Борис Александрович все чаще и чаще уходил как бы сам в себя и предавался размышлениям.

«Минувшее меня объемлет живо…»

Ну, хорошо. Юрьев был педераст, это известно, но в классическом театре актер действительно начинается с ног!

– Боря, я спрашиваю, ты кашу съел?!

Суровый окрик вернул Бориса Александровича к его обеду.

– Ты где была?

– Здесь, – Ирина Ивановна пожала плечами, – у телевизора. Сенкевич рассказывал про Египет. Боренька, – рабам, оказывается, хорошо платили за эти пирамиды…

– Еще бы! – Борис Александрович нагнулся, поправил очки на носу и придвинул к себе тарелку с кашей. – Если людям не платить, Ирочка, они же работать не станут! Никакие палки не помогут! Не ценит раб свою жизнь! А еще хуже, они, рабы, построят пирамиды, что эти пирамиды тут же, пожалуй, и рассыпятся!

Платить, Ирочка, надо, это закон! А у наших-то, посмотри у нынешних… денег нет, денег нет… Как это нет? А куда деньги делись? Нельзя же так: были – и вдруг нет, это ведь такая штука, деньги, они не исчезают в никуда…

Значит, – Борис Александрович забросил очки обратно на нос, – их кто-то взял, верно? А кто взял? Я вот очень хочу знать, кто их взял, мне интересно! Я требую, чтобы мне назвали этих людей!..

– Не отвлекайся, – строго сказала Ирина Ивановна. – Кроме меня, Боренька, все равно никто тебя не услышит.

– А не надо, чтобы меня слышали! – воскликнул Борис Александрович. – Если каждый человек будет, как я, задавать себе вот такие вопросы, в России все встанет на свое место! Если Россия, как утверждает симпатичнейший господин Бурбулис, возвращается сейчас к капитализму, а их капитализм, извините, начинается с того, что у людей отбирают последние деньги… как это сделал господин Ельцин… я о сберкнижках… нет, это не капитализм, а просто воровство… да еще и беспредельное! Господин Гайдар обязан сказать людям: уважаемые дамы и господа, бывшие товарищи… большевики держали вас за дураков (хотя и платили, между прочим, пусть не много, но платили), а мы, капиталисты, держим вас за скотов и по этой причине платить вам станем еще меньше. Вот тут я поднимусь и отвечу: знаете, я – старый человек, мне скоро восемьдесят лет. Но я – гордый человек. При Ленине я пережил голод и революцию. При Сталине я пережил страх, который страшнее, чем голод. И я не хочу, я не желаю видеть, как моя страна снова становится на колени, как… эти люди, почему-то получившие власть, делают… по глупости, наверное, не по злому умыслу, но какая мне разница?., делают все, чтобы моя страна объявила себя банкротом. Разве я шесть десятков лет (даже больше) работал в России для того, чтобы моя страна была бы, в итоге, банкротом?

Послушайте, я могу ставить спектакли где угодно, хоть в сумасшедшем доме, как моя приятельница Серафима Бирман, куда Серафиму сдали родственники, – Ирочка, ты же знаешь, она в психушке ставила «Гамлета»! Но я, извините, не могу и не буду ставить спектакли в пустом зрительном зале, сам для себя, потому что я еще не сошел с ума!

А те, кто отнял у людей деньги, вот эти… господа ни за что на свете не пойдут в мой подвал на «Соколе», потому что им, извините, некогда, у них деньги делают деньги, и поэтому их жизнь закручена винтом! Зато у тех, кто уже не может жить без моего подвала и моего Моцарта, денег теперь нет. Последние деньги у них отняли эти безумные цены в магазинах, ведь очередь за дешевым товаром стала сейчас еще больше!

Значит, я соберу Камерный театр и обращусь к актерам: скажите, кто из вас, молодых людей, готов поверить, что вы скоты? Не согласны? Спасибо. Я знал, что вы никогда не согласитесь с таким взглядом на свой народ.

Поэтому я сделаю сейчас то, на что я прежде не решался: после гастролей в Японии, мы подписываем контракт с Европой на пять лет. То есть мы – мы все – не возвращаемся в Москву до тех пор, пока Россия не поймет, наконец, что если ей, России, предлагают вот такой, извините, капитализм, что если вместо собственных магазинов, вместо микояновской говядины или бабаевских конфет мы получаем «сникерсы» и мини-супермаркеты, то это все (послушайте старого человека!) делается не для того, чтобы Россия стала еще богаче, а для того, чтобы в один прекрасный день все эти подарки – отнять, объявить в стране кризис и призвать в Россию удалых молодцов с Запада: придите и владейте нами!

Нельзя освободить народ, приведя сюда, пусть даже под видом реформаторов, людей другой внутренней культуры, то есть новых завоевателей! И иностранцы дураки: тянут к России руки… не понимают, что очень скоро… они будут уносить ноги…

Есть три вида безделья – ничего не делать, делать плохо и делать не то, что надо. Нам бы только понять… как все-таки за короткий срок мы умудрились вырастить в нашей стране столько молодых негодяев?

Ирина Ивановна лукаво смотрела на мужа:

– Немцы, Боренька, заставят тебя ставить «Так поступают все женщины». Гендель им надоел.

– А я, Ирочка, приведу им слова Бетховена: это порнография! Неужели Бетховен в Европе не авторитет?