Игра на чужом поле. 30 лет во главе разведки - Маркус Вольф

Много лет спустя Джордж Блейк, знаменитый тайный агент КГБ в британской спецслужбе, рассказал мне о причинах строительства туннеля. Тогда Блейк служил в Западном Берлине, и благодаря ему советская разведка с самого начала была в курсе предприятия. По отношению к нам КГБ, как всегда, проявлял величайшую сдержанность. Министерству госбезопасности лишь как-то раз дали понять, что было бы кстати взять под наблюдение строительство непонятного объекта поблизости от аэропорта Шенефельд. Результатом этого наблюдения и было то, что произошло ранним утром в апреле 1956 года.

После своего сенсационного побега из английской тюрьмы, куда он попал в результате разоблачения и последовавшего затем осуждения, Джордж Блейк не раз приезжал в ГДР. Здесь он встречался со своей престарелой матерью, которая жила в Голландии. Мы несколько раз виделись с ним и подружились. Захватывающей была история жизни Блейка, которую он рассказывал, — о том, как он, сын богатого банкира из Каира и голландской аристократки, стал офицером английского военно-морского флота и сотрудником секретной службы, как он оказался в конфликте с собственной совестью, когда союзники по второй мировой войне начали превращаться во врагов СССР, и поэтому, попав в плен в 1950 году во время войны в Корее, начал по собственной инициативе искать контакты с КГБ.

Подобно Блейку, и Ким Филби, самый знаменитый советский разведчик в британских. спецслужбах, после своего разоблачения и бегства из Англии жил в Москве. Разведчиков, женатых на русских женщинах, связывала дружба. Филби стал для меня вторым после Блейка англичанином, который по убеждению работал против своей родины, в пользу Советского Союза, потому что верил: в этой стране начинается созидание нового, лучшего мира.

Как Блейк, так и Филби не могли закрыть глаза на советскую действительность, и их взгляд на обетованную страну становился с годами все более трезвым. В разговорах со мной они часто обменивались критическими замечаниями, но сохраняли веру в возможность изменения советской системы. Для меня оба они были крупными и трагическими фигурами разведки.

После выступления Хрущева на XX съезде КПСС в Польше и Венгрии вспыхнули и стали нарастать волнения. Польская рабочая партия реабилитировала Владислава Гомулку, с 1951 года сидевшего в тюрьме в качестве “националиста-уклониста” и сторонника Тито, так же как и военнослужащих антикоммунистической Армии Крайовой, которой во время войны руководило из Лондона эмигрантское правительство. Политики, несправедливо осужденные в начале 50-х годов, были реабилитированы также в Чехословакии и Венгрии. Кроме того, в политическом руководстве этих стран произошли кадровые перемены. Матиасу Ракоши, венгерскому “маленькому Сталину”, пришлось выступить с самокритикой на массовом митинге в Будапеште. 150 социал-демократов были освобождены из тюрем, венгерская партия добивалась нормализации отношений с католической церковью, и каждый четверг тысячи людей собирались вокруг Клуба Петефи.

В Польше во время промышленной ярмарки в Познани летом 1956 года произошли кровавые столкновения, результат — 53 убитых и 300 раненых. Гомулка, все еще находившийся под подозрением со стороны догматиков, считался будущим руководителем партии, тогда как политики, пользовавшиеся репутацией сталинистов, например маршал Рокоссовский, навязанный Польше советским руководством в качестве министра обороны, выводились из руководства партии. В сопровождении всей верхушки советского руководства и 14 высших военачальников Хрущев появился на польском военном аэродроме. Полякам удалось успокоить его. Гомулка был избран первым секретарем ЦК партии, и Хрущев одобрил его новый курс. Кардинал Вышиньский, символ оппозиции, был освобожден из заключения.

Ситуация в Венгрии обострилась в конце октября столь драматически, что круглые сутки держала нас в напряжении. День ото дня все больше людей стекалось на митинги, на которых поначалу еще читали стихи Петефи и Кошута. Но постепенно все громче становились политические требования — призывы к свободе, к выводу советских войск, к выходу из Варшавского договора и сближению с Западом. Ракоши пришлось уйти в отставку. 23 октября был сброшен с пьедестала памятник Сталину и взят штурмом радиоцентр. Появились первые убитые. Ночью в Будапешт вошли советские танки. Премьер-министром был назначен Имре Надь, которого я знал еще по Москве. Я ожидал от него проведения трезвой, разумной политики, о чем и сказал Волльвеберу и Мильке. Казалось, ход последующих событий подтверждал мою правоту: советские танки ушли из Будапешта, Надь обнародовал правительственную программу, был освобожден из заключения кардинал Миндсенти. Но с кризисом не могли совладать ни правительство, ни коммунистическая партия. 4 ноября советские танки снова вошли в Будапешт.

В эти дни я видел, что Европа постоянно находилась на грани между холодной и “горячей” войной. Радио было важнее информации, поступавшей от собственной службы. Мой специальный телефон звонил непрерывно. То советские офицеры связи, то мои начальники хотели знать, что будет делать НАТО.

В то же время на Ближнем Востоке появился другой очаг войны. Израиль, несомненно ободренный дестабилизацией Варшавского договора, вступил в вооруженный конфликт с арабскими странами. Израильские войска внезапно атаковали египетские позиции на Синае, с воздуха их поддерживали английские и французские бомбардировщики, базировавшиеся на Кипре. Конфликт закончился лишь тогда, когда Советский Союз пригрозил вмешательством, а США оказали давление на своих союзников.

Даже краткое перечисление событий того времени позволяет почувствовать атмосферу напряжения и неуверенности, в которой мы тогда жили. Решения о войне и мире, а также о ходе раздела сфер влияния между западным и восточным союзами принимались в Вашингтоне и Москве. В ходе драматических событий в Венгрии США соблюдали статус-кво так же, как и ранее, 17 июня 1953 г., в ГДР, как и позже, во время строительства стены в Берлине и при вступлении войск Варшавского договора в Чехословакию. Но кто бы отважился предсказать это с несомненностью? Ввиду обоюдной атомной угрозы неправильная информация и ошибочный анализ могли бы иметь катастрофические последствия. Можно думать что угодно о полезности секретных служб, и моя задача состоит не в том, чтобы переоценивать значимость разведки ГДР. Но даже бросая критический взгляд назад, я засчитываю в ее пользу то обстоятельство, что тогдашняя информация этой службы содействовала недопущению военной конфронтации.

Сегодня легко говорить, что советские танки подавили в Венгрии народное восстание. Но в те же осенние недели 1956 года казалось, что причины и силы, действовавшие в национальном масштабе и на международном уровне, сплелись в клубок, который нельзя было распутать. При взгляде с исторической дистанции нет сомнений в том, что Имре Надь, а с ним и большинство венгров поддержали требования студентов и интеллигенции. Будучи патриотами, стремившимися к свободе и независимости, они намеревались вступить на собственный демократический путь общественного развития. Тогда мы видели прежде всего, что еще сохранившиеся приверженцы режима Хорти пытались использовать волнения в собственных интересах и, опираясь на помощь своих единомышленников с Запада, раздували эксцессы повсюду, где только представлялась возможность сделать это.