Шевалье (Рыцари). Книги 1-3 - Жюльетта Бенцони

Ты изумительно сложена, девочка! — воскликнула Аньес наконец и невольно почувствовала укол ностальгической зависти.

В четырнадцать лет, когда она отдавалась впервые, у нее была такая же прелестная и такая же безупречная фигурка. Несмотря на то, что она неустанно о себе заботилась, возраст и многочисленные любовные утехи сказывались на ее теле, она отяжелела, — и все же редкий мужчина мог устоять перед ее чувственной притягательностью. Но вспоминать прежнее было так приятно... Довольная Аньес, завершив свой обход, снова встала лицом к лицу с Арианой.

— Надеюсь, ты девственница?

— О!

Это вырвавшееся у нее почти жалобное восклицание стоило целой речи. И тогда Аньес снова обхватила лицо девушки руками, унизанными кольцами, и легонько поцеловала в дрожащие губы.

— Если моему сыну суждено сорвать всего один цветок, я хочу, чтобы это была ты! Подбери рубашку и иди одеваться. Я забираю тебя с собой.

— Вы забираете меня с собой? — просияв, шепотом повторила Ариана.

— Разумеется! Отныне ты будешь жить во дворце. Поторопись и скажи своему отцу, что я жду его...

Четверть часа спустя Ариана со счастливыми глазами покинула дом Тороса и отправилась в жилище возлюбленного. Единственным, что ее печалило, было огорчение старой Теклы, которую она оставила коленопреклоненной на пороге дома и разрывающейся между радостью оттого, что ее девочка счастлива, и ужасом перед ее неминуемо трагической судьбой. Торос-то мог утешиться полным золота кошельком, который «королева-мать» пренебрежительно кинула на стол...

Однако если Ариана по-детски простодушно надеялась, что ее прямо с утра поведут к Бодуэну, то ей предстояло испытать разочарование. Когда они добрались до дворца, Аньес, которая всю дорогу беседовала с девушкой, выясняя, что она знает и умеет, сдала ее с рук на руки той, что управляла ее «хозяйством» и кого она держала при себе с тех пор, как Куртене нашли прибежище в Антиохии. Жозефа, чьим дальним предком был Дамианос, византийский герцог, правивший в X веке большим городом на реке Оронт, была к этому времени женщиной зрелого возраста, надменной и неласковой, беспрестанно всем напоминающей о своем высоком происхождении, однако беспредельно и рабски преданной Аньес, при этом не питая на ее счет никаких иллюзий. Она держала в ежовых рукавицах небольшую стайку благородных девиц, которые из-за безденежья или чрезмерной практичности родителей вынуждены были занять положение чуть выше, чем у служанок, в ближайшем окружении всемогущей, но всеми осуждаемой Аньес. Дочь богатого торговца вполне могла быть допущена в этот крут, на происхождение не слишком смотрели.

— Вплоть до новых распоряжений она будет жить в моих покоях, — уточнила «королева-мать». — Для начала найди место, где она сможет спать...

— Что она умеет?

— Вышивать — ты ведь знаешь, насколько армянки в этом искусны. Кроме того, она умеет читать и играть на лютне. Как видишь, ее есть чем занять до тех пор, пока... Быстро наклонившись к уху Жозефы, Аньес шепнула ей несколько слов, от которых та вздрогнула.

— И... она согласилась?

— Больше того — это ее самое заветное желание. Но и предпочитаю выждать еще немного перед тем, как ее туда отправить.

— Ждете, что он выздоровеет? — с тонкой и презрительной улыбкой спросила Жозефа.

— Не болтай глупостей! Просто я думаю, что самое подходящее для этого время — после свадьбы Сибиллы.

Вот так Ариана волей-неволей оказалась в этой стайке молоденьких девушек, большей частью — дурнушек, поскольку главным их предназначением было оттенять ослепительную красоту матери короля. Встретили ее недоверчиво и даже испуганно, несмотря на то, что появление юной армянки, нарядной, улыбчивой и хорошей музыкантши, было само по себе немалым развлечением для этих девиц, почти заброшенных своей госпожой, появлявшихся рядом с ней лишь в официальных случаях, почти не участвовавших в ее дневной жизни, — Аньес иногда по целым дням не вставала с постели, — и полностью устраненных из ее жизни ночной, когда она предавалась чересчур пряным удовольствиям. Но появлению Арианы предшествовал слух о ее дерзком поступке: она была той самой девушкой, которая поцеловала прокаженного короля. И, если не одна из них была тайно влюблена в Бодуэна, все же страх перед его болезнью был сильнее. И потому дни, отделявшие ее переезд во дворец от прибытия молодого маркиза де Монферра, Ариана провела в уединении, что вполне ее устраивало. Отложив работу, — она вышивала золотом и мелким жемчугом голубое платье для Сибиллы, — она перебирала струны тара[33] и вполголоса напевала стихи армянского поэта Давида Сасунского[34], так прекрасно писавшего о красоте роз и благоухании жасмина. И не без удовольствия наблюдала за тем, как девицы в другом конце комнаты умолкают и начинают прислушиваться, а некоторые даже подходят поближе, чтобы лучше слышать.

Аньес, при всем ее врожденном эгоизме, хотела навести порядок, но Ариана смиренно попросила ее не вмешиваться. Если ей предстоит жить рядом с королем, весь остальной двор рано или поздно от нее отдалится. Аньес поняла и настаивать не стала. Ей внушала робость эта спокойная решимость, и, как всякая мать, — ведь она любила сына! — она радовалась, что может подарить ему эту надежду на счастье.

В эти дни Ариана часто видела Бодуэна издали, когда тот рано утром, после мессы в часовне, выезжал верхом из крепости с соколом на руке и в сопровождении одного только Тибо, но встретилась она с ним лишь однажды.

Бодуэн, — если оставить в стороне государственные дела, — по собственной воле находился практически в полном уединении. Когда он не заседал в совете или не давал аудиенции, он почти не участвовал в повседневной жизни дворца, появляясь на людях лишь ненадолго и держась поодаль; еще того меньше он был склонен участвовать в развлечениях, если только речь шла не о поединках. Ел он чаще всего в одиночестве, прислуживали ему Тибо и Мариетта, неусыпно о нем заботившаяся: она пробовала каждое поданное ему блюдо и пригубливала вино из каждого кувшина. И все же три человека имели к нему доступ в любое время: канцлер Гийом Тирский — они виделись один-два раза ежедневно! — патриарх Амори Нельский и коннетабль Онфруа де Торон, все трое — люди в годах, опытные и мудрые. Молодой король полагался на них, зная, что никогда не получит от них необдуманного совета, что они искренне к нему привязаны и пренебрегают опасностью заразиться: их сединам уже нечего было бояться. Преданность этих троих совсем юному королю, на которого венец был возложен как рождением, так и несчастьем,