Еретик - Бернард Корнуэлл

Сэр Гийом д'Эвек, который был гораздо старше Томаса, разъяснил причину происходящего.

— Дело в девушке, — сказал он. — Она должна умереть.

Разговор происходил в большом холле, и Женевьева, сидевшая у огня, поняла, о чем речь. Робби пришел с сэром Гийомом, но теперь он смотрел на девушку не со страстным вожделением, а с нескрываемой ненавистью.

— Объясни почему, — потребовал Томас.

Он перечитывал копию книги своего отца со странными намеками на Грааль. Ее переписывали в спешке, кое-где неразборчивыми каракулями, многое в ней казалось бессмыслицей, но он верил, что когда-нибудь ему удастся извлечь из нее какой-нибудь толк.

— Она еретичка! — сказал сэр Гийом.

— Она проклятая ведьма, — запальчиво бросил Робби.

Теперь он уже немного говорил по-французски, достаточно, чтобы понять разговор, но предпочел высказать свое возражение по-английски.

— Ее не обвиняли в колдовстве, — сказал Томас.

— Черт побери! Она использовала магию!

Томас отложил пергамент в сторону.

— Я замечал за тобой, — сказал он Робби, — что ты стучишь по дереву, когда чем-то встревожен. А зачем?

Робби сверкнул на него глазами.

— Подумаешь! Все так делают.

— Тебе что, на проповеди велели так делать?

— При чем тут проповедь? Все так делают, вот и всё.

— Зачем?

Робби выглядел сердитым, но умудрился найти ответ:

— Чтобы отвратить зло. Зачем же еще?

— Однако нигде, ни в Священном Писании, ни в трудах Отцов церкви ты не найдешь такого совета. Это не христианский обычай, однако ты его соблюдаешь. Что же, я должен за это отправить тебя на суд епископа? Или, не утруждая епископа, сам отправить тебя на костер?

— Что за чушь собачья? — возмутился Робби.

Сэр Гийом успокоил шотландца и заговорил сам:

— Томас, эта девица — еретичка, она осуждена церковью и, если останется здесь, это навлечет на нас беду. Люди волнуются, понимаешь ты или нет? Бога ради, Томас! Ну что хорошего может проистечь из укрывания еретички? Все знают, что такие дела чреваты злом.

Томас так хлопнул по столу, что Женевьева вздрогнула.

— Ты, — он указал на сэра Гийома, — сжег мою деревню, убил мою мать и моего отца-священника и после этого ты говоришь мне о зле?

Гийому нечего было возразить на эти обвинения, он и сам не знал, как стал другом человека, которого осиротил, но все же не смолчал перед разгневанным Томасом.

— Я знаю зло, — сказал он, — потому что сам творил зло. Но Господь простит нас.

— Господь простит тебя, — спросил Томас, — а ее не простит?

— Так решила церковь.

— А я решил иначе, — упорствовал Томас.

— Боже милостивый, — воскликнул сэр Гийом, — ты что, вообразил себя хреновым Папой?

Ему понравились английские бранные слова, и он пускал их в ход вперемежку с родными французскими.

— Она околдовала тебя, — пробурчал Робби.

Женевьева посмотрела так, точно хотела заговорить, но передумала и отвернулась. Вместе с порывом ветра в окно залетели струи дождя, на полу образовалась лужа.

Сэр Гийом посмотрел на девушку, потом перевел взгляд на Томаса.

— Люди ее не потерпят, — сказал он.

— Потому что ты их мутишь, — рявкнул Томас, хотя и знал, что смута идет от Робби, а не от сэра Гийома.

С тех пор как Томас перерезал узы Женевьевы, он все время терзался, зная, что его долг сжечь Женевьеву, и чувствуя, что не может этого сделать. Его отец, безумный, гневный и блистательный в своем гневном безумии, как-то раз едко высмеял церковные представления о ереси.

То, что считается ересью сегодня, сказал отец Ральф, завтра может быть признано церковной доктриной, а Господь Бог не нуждается в услугах одних людей, чтобы жечь других. Он прекрасно может сделать это и сам.

Томас лежал без сна, терзаясь в мучительных раздумьях и все это время сознавая, как сильно желает он Женевьеву. Он спас ее не потому, что его одолели богословские сомнения, а потому, что его одолела страсть и сочувствие к живой душе, претерпевшей страдания по вине церкви.

Робби, обычно такой прямодушный и порядочный, кое-как справился со своим гневом.

— Томас, — сказал он спокойно, — подумай о том, зачем мы явились сюда, и подумай, дарует ли Господь нам успех, если мы оставим у себя еретичку.

— Я только об этом и думаю, — сказал Томас.

— Некоторые из солдат уже поговаривают о том, чтобы уйти, — предостерег его сэр Гийом. — О том, чтобы подыскать себе другого начальника.

— Лучше я уйду, — подала в первый раз голос Женевьева. — Вернусь на север. Я не хочу вам мешать.

— Далеко не уйдешь, — возразил Томас. — И сколько, по-твоему, ты проживешь? Если мои солдаты не порешат тебя прямо во дворе, то уж горожане точно прикончат на улице.

— Так что же мне делать? — спросила она.

— Пойдем со мной, — сказал Томас и направился к нише рядом с дверью, где висело распятие. Он стянул его с гвоздя и поманил к себе девушку, сэра Гийома и Робби. — Идемте.

Он вывел их во двор замка, где большинство из его людей дожидались результатов депутации Гийома и Робби. При появлении Женевьевы поднялся недовольный ропот, и Томас понял, что рискует потерять доверие своих подчиненных. Он был слишком молод, чтобы командовать таким большим отрядом, но солдаты поверили ему, так же как и граф Нортгемптон, решивший, что он справится заданием. И вот он столкнулся с первым серьезным испытанием. Томас ждал испытания, но полагал, что это будет испытание битвой, однако дело сложилось иначе, и ему не оставалось ничего другого, кроме как попытаться справиться с возникшими затруднениями.

Томас остановился на верхней ступени выходившей на двор лестницы, дождался, когда все взоры обратятся к нему, и громко сказал:

— Сэр Гийом! Сходи к кому-нибудь из городских священников и попроси у него облатку. Освященную облатку, из тех, что приготовлены для ближайшей церемонии.

Сэр Гийом заколебался.

— А если они откажут?

— Ты солдат, а они нет, — сказал Томас, и люди в толпе заухмылялись.

Сэр Гийом кивнул, опасливо глянул на Женевьеву и жестом позвал за собой двух ратников. Те повиновались неохотно, никому не хотелось пропустить, что еще отчудит Томас, но сэр Гийом рыкнул, и они последовали за ним за ворота. Томас высоко поднял распятие.

— Если эта девушка служит дьяволу, — сказал он, — она не сможет посмотреть на это и не сможет коснуться его. Если я поднесу его к ее глазам, она ослепнет! Если я коснусь ее кожи, она станет кровоточить. Вы знаете это! Вы слышали об этом от ваших матерей! Этому учили вас священники в своих проповедях!