Вторая смена - Лариса Романовская

Переметнуться в зверя – все равно что нырнуть в море. Тело легкое, как волна, счастье достижимое, как облако на горизонте. Заботы отлетают вместе с человеческим естеством. Остаются лишь вечные и верные инстинкты. Такие же простые и правильные, как небо, звезды или прибитая слишком высоко, почти к центру неба, круглая мишень луны. Ее не лизнуть, не ухватить зубами, не согнать с неба. Можно ей лишь намекнуть о своем существовании звонким воем, который хорошо разносится по ночному городскому парку. Тут сейчас пусто, звукам не в чем запутаться.

Снова завыть я не успеваю, прокуренные легкие дают о себе знать. Но из непролазной черно-белой темени парка доносится протяжное приветствие. Это перекинулся в пса и удачно ступил на мокрую тропу Фоня-Афанасий, дружбан мой верный, Смотровой на нескольких участках, ветеран двух мировых, а также финской и гражданской. Для мирских – неприметный вышибала по имени Толик-Рубеж. А здесь и сейчас – крупный, сильный, мохнатый пес… Судя по басовитости, кавказский овчар или ньюфаундленд.

Мы пересекаемся посреди раскисшей, покрытой рваными остатками снега лужайки. Сталкиваемся нос к носу. Глаза в глаза. Его дыхание смешивается с теплым живым паром, который идет из моей бородатой пасти. (Ризеншнауцер из меня сегодня вышел, причем, зараза, неухоженный до жутиков. Но с моими нынешними талантами я могла скукожиться до размеров йорк-терьера. Или вместо суки кобелем стать. Тоже мало приятного.)

Фонька рычит – кратко, довольно. Примерно как «Здоро́во живешь». Я повизгиваю, куцым хвостом взбиваю воздух в многословное приветствие: «Фонечка! Здравствуй, старый хрен! Скотина ты моя! Нет, ну правда, Фонечка, я тут по тебе соскучилась, как же хорошо, что ты пришел… Как, как… гав-гав… Я рада, ну просто у-у-у-у-ужасно!»

А потом и слов нет, и мысли кончились, и не нужны они совсем. Потому что запахи вокруг – они как музыка. Чуешь – будто ритм улавливаешь. И все, контроль потерян, ты сама добровольно срываешься с собственных, фиг знает зачем придуманных поводков. Свобода бьется под лапами, забивается в ноздри, трепещет на кончике хвоста.

Небо кружится, вьется веретеном. Так бывает, если повалиться на землю и почесать об нее спину. А потом и о небеса почесать. И вскочить – понестись вперед, вбок, налево, вниз, вверх, нырнуть Фоньке под мохнатое пузо, позвать за собой, ухватить носом воздух, а зубами загривок лучшего друга.

Огроменный пес, сильный, красивый, статный, так правильно пахнущий. Вот кто сейчас мой Фонька-Афанасий, тот самый друг трех молодостей, которого я по жизни называю «старый кобель». Вот что на самом деле значит «собак гонять»! Это как плавать, летать, любить, петь… Причем одновременно. Жить, в общем. Чувствовать нынешний апрель. Признавать его своим – на вкус и запах! Спасибо тебе, Фонечка! Спасибо за мой кусок этой весны! Вслух, естественно, получается: «Уау-вау-вау-вау-ам!»

Я радуюсь, что мозгов хватило не отменить эту встречу в последний момент. Ведь хотелось. Уж больно хороший вечер у меня сегодня вышел. Дома. В семье. Ничуть не хуже, чем у мирских…

Сперва с Анькой по торговому центру побродили, налопались мороженого, наигрались в автоматы, разжились нарядами для Анюткиной куклы, детской помадой для самой Аньки и всякими кремами для меня. И брели потом домой через все лужи и детские площадки, которые нам попались. А там вечер на пороге, белье в стирке, мясо в духовке, Анька в своей комнате, сериал в телевизоре и ни одной мысли в голове. Только теплое тупое счастье: это я Темчика с работы ждала. Самой захотелось порадоваться его приходу. Артемка, кажется, сам не поверил, что дверь не Анька открывает, а я. У него сразу глаза такие детские стали, как у малышей на спектаклях бывают.

Я не выдержала, прижалась. От Темки пахло Темкой. Не соленым, не парфюмерным, не бензиновым, не сигаретным. И я не могла понять, где заканчивается его запах, а где начинается мой.

– Тем, а пошли у меня в комнате кино посмотрим?

Артем ведь ко мне практически не заглядывает, если не по делу. Такое ощущение было, будто в моей спальне незнакомый визитер нарисовался, и я не знала, чем его занять. Выпивку, что ли, предложить? Или подождать, пока он анекдот расскажет? (Темка, кстати, их славно травит. Особенно почему-то детские, про Штирлица, про Чебурашку.)

Сидели на разных краешках постели, молчали. Посредине поднос блестел рыцарским щитом. Так просто его и не преодолеешь. Страшно. Столько месяцев друг от друга свои желания прятали, столько раз трепались про субординацию и прочую никому не нужную чепуху. А теперь даже поцеловаться нормально не вышло. Губы никак совпасть не могли. То я Темке в висок попадала, то он мне в ухо тыкался. Как институтка с гимназистом!

Страшно было – будто и вправду никогда еще не целовалась.

– Помнишь, мы кино хотели… То, где я в прошлой жизни снималась. Давай поставим?

Мы забрались на постель с ногами, доедали ужин и смотрели киношку. Я шебуршала конфетными фантиками и словами – давно мне хотелось рассказать Темке, как и что было на съемочной площадке, с какого дубля мы лешего в болоте утопили, да как пиротехники косячили, да как на озвучке потом все друг над другом подтрунивали. Мне про это было интересно трепаться, а Темчику – слушать. Он, кстати, когда узнал, что я в прошлой жизни была актрисой, думал, вру. В ведьмовство уверовал с полпинка, а тут сомневается. До сих пор:

– Жень, а почему ты теперь сниматься не стала? Ты же умеешь?

– А зачем? Я одну жизнь так прожила, больше неинтересно. Это как твою компьютерную игрушку второй раз проходить, если ты уже выиграл.

– А ты выиграла? – Темка перестал смотреть в экран.

– Ну конечно. Меня же помнят. Мою Бабу-ягу, мою ведьму, мою злую мач… мою бандершу. Ну хорошо, эту помнят взрослые. Но все равно. Второй раз такого успеха не будет. Сейчас кино другое. И время – тоже.

Темчик кивнул. Он не любит, когда я скриплю про возраст. И я стала вспоминать всякие казусы, без которых хорошего кино не бывает:

– …уже в мыле и пене, седьмой дубль, все как загнанные кони! Там курьи ножки у избушки скоро посинеют и отвалятся, я в ступе сидеть задолбалась, но деваться некуда. А Зуев по площадке бегает и орет, что, если еще раз избушка на взлете упадет, он сам лично на стропилах повесится. Я паузу перехватываю и спрашиваю: «Клянетесь, Павел Иосич?» Он мамой клянется и чуть ли не партбилетом. Ну, так ты понимаешь, она грохнулась! Я вообще ни при чем была, правда-правда!

– Так что, он повесился?

– Нет, конечно! Покипел еще, а потом извиняться начал. Как догадался раскаяться, так и перестали декорации падать.

– Жень, надо было тебе на деньги с ним спорить.

– Зайчик, ты что? Нельзя по Контрибуции… По которой твоего Веньку казнили, помнишь?

– Помню… – стальным голосом крякнул мой зайчик.

Ну я и ляпнула, молодец. Пришлось выкручиваться:

– Зато иногда расслабиться можно, когда мирским мозги на место ставишь. Чудеса всякие неучтенные: радуга зимой или небо на пару минут перекрасить. Это для влюбленных хорошо, такое ведьмовство…

Темка хмыкнул. Вспомнил, видимо, как я подаренное им золотое кольцо на мыльные пузыри и елочные украшения извела.

– Еще шампанское взрывать здорово, когда счастье распыляешь. Это по уставу вообще как бытовое колдовство идет, учету не поддается.

– Бытовое? Жень, а вот, когда у меня носки в стиральной машине пропадают, это тоже ты… твое ведьмовство?

– Нет, когда носки – это твой идиотизм. Ну не клади ты черное к цветному, а? У меня теперь все простыни из-за этого…

В общем, душевный у нас был вечер. Даже когда Анька к нам в комнату пришла.

Сейчас память другая, цепляется за иные детали. В ней есть место для звуков и запахов, но не для угрызений совести, неуверенности в себе и вечного страха все завалить. Наше, ведьмовское, в таком состоянии тоже ловится несколько иначе. Опасность, например. Лютая, лихая. Из тех, что именуется «беда» и у мирских карается по двести какой-то там статье Уголовного кодекса.

У людей есть научные определения того, что происходит сейчас в кустах у входа, за главными воротами. И есть ограничения по самообороне или огнестрельному оружию. Собаке они без надобности. Подбежать, схватить, укусить.

Фонька пусть занимается сонной артерией, это мужская работа. А моя – цапнуть и держать, давить и рвать. Спасать девочку, которая за каким-то хреном поволоклась через парк на ночь глядя, понадеявшись на пшикалку в сумочке и собственную удачу…

Дуреха малолетняя, ну запомни: баллончик только в кармане носят, причем зажатым в ладони, подогревать его надо, чтобы сразу сработал. Но тебе он не поможет, даже если бы теплым был, – пары секунд не хватило на то, чтобы вытащить, нажать.

Давай, маленькая, шевелись… Он ведь не успел, да? Только за горло взял и одежду расстегнул немного? Это не больно, это только страшно. Ну же, поднимайся. Этот скот тебе ничего больше не сделает, он теперь только хрипеть может и ругаться ошметками незнакомых слов. Проклятья на всех языках одинаково звучат, что у гастарбайтера, что у фашиста, я проверяла. Все страшное кончилось. Прибежали непонятно откуда две умные сильные собаки и спасли…