Куколка - Ирина Леонидовна Воробей

– Уходи, пожалуйста, – тихо сказала она, опустив голову. – Я устала это объяснять.

Несколько секунд, пока Татьяна еще чувствовала на себе его взгляд, в зале стояло сильно заряженное напряжение. Очень тихо по сцене пробежался шепот. Потом послышался тяжелый вздох и приглушенные ковролином одинокие шаги, отдаляющиеся от сцены. Когда Татьяна подняла глаза, Вадим уже проходил последние ряды. Шел он уверенно, своим привычным шагом, не быстро и не медленно. И все это время, пока он не хлопнул дверью, остальные молчали.

– Чего замерли? Репетиция окончена, – громко сказал их преподаватель, ударив в ладоши.

Только тогда все начали расходиться.

* * *

Татьяна хотела реветь навзрыд, но толпа вокруг ее останавливала. Горло словно сковала колючая проволока. В памяти эхом еще отдавались равномерные глухие шаги. Лицо продолжало краснеть, наливаясь кровью, а сердце неистово стучать. В гримерке сильно не хватало кислорода, ведь окон там не было. Вентиляции, видимо, тоже. Татьяна схватила свои вещи, сняла пачку и, не переодеваясь, просто накинула плащ сверху, чтобы как можно скорее уйти отсюда. Но подружки остановили ее в проходе.

– Ну, ты даешь, Танька! А че не признавалась, что это твой ухажер? – спросила Даша, вталкивая девушку обратно в гримерку. – Ну, вы, конечно, устроили шоу. Ты его специально, что ли, надоумила букет принести? Чтоб хоть какие-то лавры словить?

Даша осмотрела кругом всех подружек, и они все дружно рассмеялись. Татьяна выдавила из себя слабую усмешку.

– Я вообще не знала, что он придет, – тихо врала она, отворачиваясь. – Мне пора, отец ждет.

Она оглядела всех четверых подруг разом, нигде не найдя понимающего взгляда, а только усмехающиеся, и выбежала из душной комнаты. Убегая по длинному коридору к выходу, она еще долго слышала их громкий смех. Слов разобрать уже не могла, но была уверена, что смеялись именно над ней, Вадимом и отцом.

Татьяна так жаждала выбежать из этого здания, но самое неприятное ведь было впереди. Встретив отца, она пожалела, что убежала. Гораздо легче было выслушивать насмешки Даши и остальных, чем разговаривать с отцом. Но этого было не избежать. Ей все равно нужно возвращаться домой, возвращаться к репетиции, возвращаться в привычную жизнь. Ведь ничего и не произошло. Только в душе у нее начало что-то переворачиваться. Она пока не понимала ничего. Просто чувствовала, как ей невыносимо здесь. Везде. Ведь весь ее мир сводился к дороге от академии до дома и обратно. И лишь однажды стоило ей сойти с этого маршрута и заглянуть в первый попавшийся бар, как все закончилось крахом. Раньше в ее жизни была система, была рутина, были стандартные встречи и разговоры, привычные занятия и единственная цель. А теперь ничего не осталось. Все стало сразу чужим, непривычным, ненужным и запутанным. Это ощущение отстраненности Татьяна сравнивала с ощущением призрака человека, лежащего в коме: сознание его цело, но жизнь уже не принадлежит ему, точнее, оно не принадлежит жизни, хоть и окончательно связь с миром еще не потеряна.

– Бедная моя Куколка! А этот бармен настырней, чем я думал, – с презрением говорил отец, взяв дочь под руку, как он обычно делал, когда они вместе куда-нибудь шли. – Но стоит отдать должное, упертости ему не занимать. Но подсолнухи!

Отец искренне расхохотался. Татьяна сжалась и, насколько это было возможно, отвернула лицо в другую сторону, чтобы спрятать свой стыд или негодование, а точнее, смесь этих двух эмоций, что вырисовывались в некрасивую мину на ее лице.

– Вот умора! Еще и на репетицию! – продолжал посмеиваться отец своим чопорным смехом, а потом вдруг удивился. – Как он вообще там оказался?

– Я ему сказала, – тихо призналась Татьяна. – Но не думала, что он осмелится туда явиться. Да еще и с подсолнухами.

– Оригинальный, конечно, молодой человек.

Отец расплылся в веселой усмешке.

– А ты почему пришел? Ты же вроде бы не хотел, – спросила Татьяна, хоть теперь это и не имело значения.

– Как это не хотел? Я всегда рад посмотреть на свою Куколку! Просто у меня сначала из-за работы не получалось, но вчера выпал удачный шанс.

Они уже подошли к машине. Татьяна не хотела лезть в еще более замкнутое пространство наедине с отцом. Ей было неприятно, если не противно. Отец так же насмехался над ней и Вадимом, как и подружки, не подозревая, что причиняет ей этим боль. А сердце у нее до сих пор болело. Парень, конечно, сглупил с цветами, но точно не заслуживал такого обращения. Но больше всего она страдала из-за того, что сама поставила его в такую ситуацию.

Всю дорогу до дома отец читал Татьяне лекцию об отношениях. Это была все та же лекция, что она слышала уже не один десяток раз. Нового в ней не было абсолютно ничего. Отец снова внедрял в нее уже давно внедренные образы идеального партнера, учил, как правильно надо принимать ухаживания и как понять, что за ней правильно ухаживают. Естественно, Вадим ничего из папиного списка не делал и не имел, но все равно не давал ей покоя. Она только под отцовскую лекцию, после пережитого позора, смогла признаться самой себе, что не может оставаться равнодушной к нему. От этого ей совсем поплохело. Она решила погрузиться в свои мысли, чтобы абстрагироваться от отцовского монолога. Он же продолжал с чувством, выражением и расстановкой вещать простые истины, не замечая, что дочь уже давно потеряла интерес к этой теме и ко всему остальному тоже.

* * *

Татьяна плохо спала, но как только проснулась начала танцевать. Аппетита у нее тоже не было. Она поела только перед самым выходом просто для того, чтобы были силы оттанцевать спектакль. Она уже не волновалась так, как вчера перед генеральной репетицией. Ей даже нарочно хотелось все испортить: где-нибудь упасть, что-нибудь перепутать, как-нибудь помешать другим. В комнате она схватилась за фарфоровую статуэтку себя, сжала ее с силой, надеясь почувствовать боль. Гладкая и холодная керамика выскользнула из расслабленных рук. Татьяне хотелось, чтобы куколка упала на пол и разбилась, как тарелки в мастерской Вадима, но она беззвучно упала на кровать. Маленький бунтарский дух противился всему внутри Татьяны, обжигая мелкими вспышками огня сердце и душу, но вырваться наружу ему так и не удалось.

В машине отец снова держал речь, только теперь она должна была мотивировать Татьяну на балетные подвиги. Это заметно приглушило костер восстания.

– Как быстро летит время! – начал отец. – Столько лет и трудов! Твоих, моих! Ох, Куколка! Пусть ты не исполняешь сольную партию, но все равно… ты у меня умница!