Сантрелья - Тамара Вепрецкая

Я не знала, почему Абдеррахман обращался со мной так бережно, почему не испугался моего чудного наряда, не заподозрил во мне лазутчика или еще, бог весть, кого. Я не знала, что он вообще думал обо мне, кем меня считал. Он был добр со мной, он спасал меня уже в третий раз. И я стала называть его своим другом.

Сквозь портал мы вошли в башню и по винтовой лестнице поднялись на второй этаж в апартаменты Абдеррахмана. Я вдруг поняла, что вхожу сюда через дверь не первый раз. Вчера мы с Андреем обследовали именно этот донжон и именно здесь, я считала, располагались покои хозяев. Но я ошиблась. Именно отсюда мы не смогли подняться выше, потому что дальше лестницу преграждал завал. Я горько усмехнулась иронии судьбы.

Мой спаситель закрыл дверь на засов, вздохнул с некоторым облегчением и обвел руками окружающее пространство, показывая свои покои.

— Теперь это твой дом, — молвил он. — Deus omnipotes! Боже всемогущий! Мне удалось тебя спасти!

Я почувствовала, что безвыходность моего положения обострила мои лингвистические способности, и я все лучше и лучше понимала своего спасителя.

— Спасибо, Абдеррахман, — совершенно искренне сказала я и опустила голову, чтобы скрыть подступившие слезы, уже мутной пеленой заволакивавшие глаза.

— Снимай накидку, располагайся, мы сейчас будем завтракать, — бодро скомандовал мой «повелитель» и шутливо добавил: — Теперь ты моя и должна меня слушаться.

Несмотря на свое глубокое огорчение, я уловила шутливость его тона и рискнула выяснить:

— А кто я на самом деле? Разве не рабыня?

— Ты — гостья, — очень просто ответил он.

Глава четырнадцатая ПЕРВЫЙ ОПЫТ НЕВОЛИ

«…Более же всего чтите гостя, откуда бы он к вам ни пришел, простолюдин ли, или знатный, или посол…».

Нет смысла коверкать русский язык для того, чтобы передать, что мы говорили на разных языках, вернее, на разных этапах развития одного и того же языка. Возможно, общение наше напоминало, при приблизительном сравнении, беседу русского с украинцем или белоруссом, когда оба собеседника, немного привыкнув, начинают вполне понимать друг друга. Теперь я буду описывать нормальный разговор, не ссылаясь на различие речи и не гадая, что действительно мы понимали, а что лишь домысливали.

Размышляя о том, в какое время я попала, я анализировала все факты: и язык, и обстановку, и одежду. Но главное я знала: если Аструм Санктум существует, значит, это не может быть позже тринадцатого века. Скорее всего, даже раньше, ибо очень уж много еще звучало от латыни в языке моего средневекового друга.

Итак, свой сомнительный статус гостьи я вроде выяснила. Но оставалось много неясного в моем положении. И, прежде всего, в мозгу пульсировал панический вопрос: «Как я буду жить здесь в этом чуждом мне мире?»

Я как историк всегда мечтала заглянуть в прошлое наяву, всю жизнь грезила о путешествии на машине времени. Теперь я столкнулась с воплощением своей мечты, воочию увидела прошлое и пребывала в полном отчаянии. Сидя в чудном одеянии на странном восточном диване в каменном неуютном замке в каком-то затертом веке, я все больше и больше приходила в уныние. И как я ни старалась вести себя достойно, я, в конце концов, разрыдалась.

Абдеррахман поколдовал что-то в своих сосудах и принес мне какой-то, видимо, успокоительный настой. Мне было все равно, и я выпила. Он сел передо мной на полу по-турецки и попытался расспросить меня:

— Элена, твой язык похож на наш, в то же время, он сильно отличается. Откуда ты?

Я всхлипнула, но нашла в себе достаточно юмора, чтобы усмехнуться наивности его вопроса.

— Почему ты добр ко мне? Почему ты меня защищаешь? — в свою очередь задавала я вопросы. — Разве ты не остерегаешься незнакомых людей? Вдруг я пришла к тебе с недобрыми намерениями?

Он улыбнулся, сложил ладони по-восточному и слегка наклонил голову.

— Людям надо доверять. Я не имею права оскорблять человека подозрением и недоверием, поэтому изначально отношусь сердечно к любому. А уж от того, как он поведет себя, зависит мое дальнейшее к нему отношение, — проговорил он. — Однажды Пророка спросили, какое из проявлений ислама — самое лучшее. И он ответствовал: «Лучшее проявление ислама — в том, чтобы ты угощал людей и приветствовал не только тех, кого знаешь, но и тех, кого не знаешь».

Лучше сказать, пожалуй, нельзя, и я восхитилась такой жизненной позицией. И тогда я решила говорить правду и понаблюдать за его реакцией:

— В твоем мире еще не говорят на таком языке. Это язык вашего будущего.

— Что значит, язык будущего? — удивился он.

— Абд-аль-Рахман, — я впервые обратилась к нему по имени, — я из другого времени, я из другого века, я — из будущего. Но язык, на котором я говорю с тобой, не родной для меня. Я еще и из другой страны.

Он смотрел на меня, не отрываясь. Сначала в глазах его сквозило недоверие, затем они заискрились, и улыбка его свидетельствовала о том, что слова мои, по крайней мере, позабавили его. Я выдержала его взгляд, чтобы показать, что говорю чистую правду. Вдруг я заметила, что глаза у него светлые, серо-зеленые, даже точнее зеленые. Я слегка смутилась. Этот факт снова выбивался из моих представлений об арабах.

— Ты мне не веришь, — покачала я головой. — Я и сама бы себе не поверила, если бы это не было правдой.

— Я допускаю, что на свете существуют чудеса, неподвластные нашему разумению, но я пока не готов воспринять то, что ты говоришь, на веру, — вежливо и витиевато он дал мне понять, что я должна убедить его в своей правоте.

И я подробно рассказала, как накануне я исследовала руины в замке в поисках брата, как, изучая подземелье, я очутилась в его покоях, но объяснить, как это произошло, я не могла. Я добавила, что теперь мои друзья потеряли и меня, а я так ничего и не знаю о судьбе брата.

— Николаса? — припомнил он.

Я кивнула. Собеседник мой погрузился в размышления, причем он с минуту смотрел в окно, а затем пристально и внимательно разглядывал меня с головы до ног, особенно долго изучая мою короткую стрижку карэ (его волосы были явно длиннее).

— Да, — наконец, прервал он молчание, — одежда твоя явно отличалась от нашей, но я давно не путешествовал по другим странам и не знаю, как одеваются там. Когда мы научимся лучше понимать друг друга, ты расскажешь мне о своей далекой стране?

Я пообещала, а сама с горькой иронией подумала, что я слишком быстро училась понимать его язык и, видимо, стимулом мне служила беспросветность моего положения.

— Вечером я представлю тебя хозяевам замка, и тогда ты сможешь более или менее свободно передвигаться, — сказал Абдеррахман, тем самым показав мне, что я пока не лишилась его доверия. — А сейчас я должен извиниться перед тобой, но мне необходимо немного позаниматься.

Он достал из шкафа пару книг и, устроившись за партой, погрузился в чтение. Понаблюдав за его занятиями какое-то время, я прилегла и с закрытыми глазами долго лежала без сна, взвешивая сложившуюся ситуацию и оценивая возможности выхода из нее. Вскоре я оставила эти бесплодные попытки, приводившие меня в еще большее уныние. Я снова стала наблюдать за арабом, и из любопытства обратилась к нему с вопросом:

— Ты занимаешься каждый день?

— Да, стараюсь, — он поднял на меня свои слишком светлые для араба глаза.

— А зачем? Ты — ученый, философ, математик, учитель? — не унималась я, подходя ближе и пытаясь узнать, что он изучает. Книги были на арабском.

— Я — ученый, но не философ, не учитель и не математик. Я — воин.

Слово «ученый» означало для него «образованный».

— А зачем воину каждый день учиться? — удивилась я.

— «Кто едет в путь ради науки, тому Бог облегчает дорогу в рай», — так говорят наши мудрецы. Путь к знаниям у всех разный, но мы не должны избегать его и…

Раздался громкий, настойчивый стук в дверь. Побеседовав со стучавшим за пределами комнаты, Абдеррахман обратился ко мне:

— Я должен срочно отлучиться. К вечеру я рассчитываю вернуться, а возможно, и намного раньше. Ешь фрукты, если проголодаешься, — он вздохнул и добавил:

— Прошу тебя, не пытайся бежать. Это опасно. И еще. Запомни, эти покои — не ловушка, не западня, это пока твое убежище.

Накинув смешной головной убор, скрывший его красивые светлые волосы, он взял оружие и вышел.

Я опять оказалась предоставленной самой себе. И хотя мне было над чем подумать, я боялась оставаться наедине со своими слишком неутешительными мыслями. Чтобы отвлечься и занять себя, я решила, что на правах гостьи я имею право покопаться в его книгах. Я открыла створки и уже протянула руку к книгам, как раздался шум открываемой двери, и я инстинктивно бросилась к дивану. Вошел смуглый невысокий человек в арабском одеянии, которое казалось проще и грубее, чем одежда Абдеррахмана. Видимо, это был слуга. Он зашел в нишу, скрытую за занавеской, раздался звук наливаемой воды.