Дело очаровательного призрака - Эрл Гарднер

Мейсон снова посмотрел туда, где стоял Пол Дрейк.

– Пол, – попросил он, – попробуй приоткрыть дверь в свидетельскую комнату. Я хочу знать, в дружественной ли обстановке проходит беседа. Мне важно увидеть выражение лица Сюзанны, когда она будет выходить оттуда.

– Сейчас узнаю, что можно будет сделать, – ответил Дрейк, – но предупреждаю – близко к двери мне подойти не удастся. Там целая команда горилл охраняет покой своего разгневанного вожака.

Несколько минут спустя в зал с папкой под мышкой вошел доктор Оберон. Судебный пристав пригласил присяжных и судью, которые быстро заняли места за столом.

– Где обвинитель? – спросил судья Моран.

Один из помощников прокурора взглянул на дверь, ведущую в комнату свидетелей. В его движениях, взгляде сквозило явное беспокойство и даже тревога.

– Господин районный прокурор сейчас будет, – сказал он. – Но, насколько мне помнится, защита намеревалась задать несколько вопросов доктору Оберону. В отсутствие прокурора я и мой коллега будем представлять обвинение.

– Хорошо, – согласился судья Моран. – Я полагаю, ни у кого нет возражений допросить доктора Оберона?

Мейсон пристально посмотрел на свидетеля.

– Насколько мне помнится, доктор, вы заявили, что причиной смерти явилась пуля, выпущенная из револьвера калибра ноль тридцать восемь и застрявшая в полости мозга?

– Вы совершенно правы.

– Проводили ли вы исследование в целях определения причин, вызвавших смерть?

– Не понимаю. Что вы имеете в виду?

– Я хочу обратить ваше внимание на фотографию, сделанную во время вскрытия. На ней видна правая рука пострадавшего и два крошечных пятна на ней. С какой целью сделана эта фотография?

– Именно из-за этих пятен.

– Это вы распорядились сделать этот снимок?

– Да, сэр.

– А почему?

– Ну, видите ли, пятна были... Я полагал, что такой снимок стоило сделать. Я считаю, что при вскрытии следует фиксировать любую аномальность, а тем более в случаях убийства.

– Скажите, что вы находите аномального в этих пятнах?

– Они напоминают проколы кожи.

– Почему вы сразу не сообщили об этом, доктор?

– Меня об этом не спрашивали.

– Скажите, доктор, если человек правша и пользуется шприцем, наверное, он сделал бы себе укол на левой руке, как вы думаете?

– Конечно.

– Значит, вы полагаете, что эти проколы сделаны гиподермической иглой?

– Вполне вероятно.

В это время Бергер на цыпочках вошел в зал и занял место за столом между двумя своими помощниками. Его лицо пылало. Он был зол.

– Скажите, вы исследовали труп на предмет присутствия в нем морфия? – спросил Мейсон, когда районный прокурор устроился в своем кресле.

– Нет.

– А на предмет содержания других наркотических средств?

– Нет. Я только определял причину смерти.

– Скажите, доктор, если сейчас провести эксгумацию тела, можно обнаружить в нем следы морфия?

– Дайте подумать. Когда произошло убийство?.. Да, я думаю, что можно.

Мейсон обратился к судье.

– Ваша честь, – сказал он, – я прошу вашего согласия на проведение эксгумации тела. Я подозреваю, что в момент смерти Дуглас Хепнер находился под действием морфия, который ему ввели те, в чьи руки он попал.

– У вас есть основания для такого утверждения? – спросил судья Моран.

– Много оснований, – ответил Мейсон. – Что было найдено в карманах пострадавшего? Сколько денег в банкнотах? Странички записной книжки, на которых имелись записи, исчезли, а вместо них вставлены новые листы. У пострадавшего были сигареты в серебряном портсигаре, но не было ни спичек, ни зажигалки. Одним словом, ничего такого, с помощью чего он смог бы зажечь сигарету. Не было и перочинного ножа. Я полагаю, что перед смертью Дуглас Хепнер оказался чьим-то пленником.

– Одну минуту, одну минуту, – со злостью выкрикнул Хэмилтон Бергер, вставая с кресла. – Все это лишь заявления, не подтвержденные фактами. Это домыслы защиты, которые невозможно доказать.

– Их действительно нельзя будет доказать, если мы похороним доказательства, – возразил на выпад Мейсон.

– Совершенно согласен, – отметил судья Моран. – Даже в том случае, если окажется, что пострадавший действительно получил дозу морфия, остальные утверждения доказать не представится возможным.

– Нет, это можно сделать с помощью тех фактов, которые я намерен представить в качестве доказательств, – твердо сказал Мейсон.

– Разрешение на эксгумацию дается только в крайних, я бы сказал чрезвычайных, обстоятельствах, – пояснил судья Моран и обратился к доктору Оберону: – Доктор, вы лично видели эти проколы на руке?

– Да, сэр.

– Что дало вам основание предположить, что они являются следами от иглы шприца?

– Состояние кожного покрова руки и характер проколов. Они могли быть сделаны только такой иглой и притом... незадолго до смерти.

– Тогда почему вы не пытались определить, какой препарат был введен?

– Я... мне сказали не делать этого.

– Кто вам сказал?

– Я позвонил районному прокурору и сообщил о своей находке. Он спросил мена о причинах, вызвавших смерть, и я ответил, что смерть наступила от пули калибра ноль тридцать восемь, проникшей в полость головного мозга через затылок. Он сказал: «Хорошо, причина смерти ясна. Что же вы еще хотите?» – и повесил трубку.

В зале воцарилась гробовая тишина.

– Я попытаюсь разъяснить это недоразумение, – сказал Бергер, поднимаясь со своего места, – ибо слишком хорошо знаю, как легко может дотошный представитель защиты перевернуть совершенно очевидные доказательства и превратить их...

– В данных обстоятельствах, – прервал его судья Моран, – это не имеет значения. Патологоанатом должен был полностью выполнить свои обязанности. Разрешите мне задать вам, доктор, несколько вопросов. Были ли на теле следы, говорящие о том, что пострадавший регулярно принимал наркотики? Иными словами, были ли на теле старые середы от уколов?

– Нет, сэр. Старых следов не было. Я очень тщательно осмотрел тело. Нам часто приходится иметь дела с наркоманами, поэтому я уверен, что для завзятого наркомана отверстий слитком мало.

Судья Моран в задумчивости потер подбородок.

– Защите предоставляется право... Суд намеревается отложить рассмотрение дела для более тщательного осмысления выявившихся фактов. Правда, мне не хотелось бы откладывать дело в столь ранний час, однако мы продолжим начну работу завтра с десяти утра.

После того как судья Моран поднялся со своего места, среди немногих зрителей, присутствовавших в зале заседания, возникло заметное оживление. Теперь во взглядах присяжных, которые они бросали на подзащитную, можно было прочитать гораздо больше любопытства, интереса к этой молодой женщине и даже в какой-то степени сочувствия.

Хэмилтон Бергер, с остервенением кидая в папку разбросанные по столу бумаги, отрывисто перебрасывался фразами со своими помощниками. Потом все трое покинули зал.

Делла Стрит крепко пожала Мейсону руку.

– Задали вы им задачку, шеф, – проговорила она.

Мейсон кивнул.

Женщина-полицейский, положив руку на плечо Элеонор, сделала ей знак следовать за ней и тоже вышла из зала. Пол Дрейк подошел к Мейсону.

– Что случилось? – спросил Мейсон.

Дрейк недоуменно пожал плечами, сказал:

– Близко мне не удалось подобраться, но Сюзанну я видел, когда она выходила из комнаты. Не задерживаясь, она прошла к лифтам и ушла из суда. Бледная как полотно и совершенно разъяренная. Ты бы видел, какой эффект это произвело на Бергера. По-моему, он только и искал случая покончить с собой. Как ты думаешь, Перри, что там у них произошло?

– Произойти могло только одно, – ответил Мейсон. – Показания Сюзанны Гренджер в чем-то противоречат показаниям Ричи. Ты сказал, что Сюзанна направилась к лифтам?

– Точно.

Мейсон нахмурился.

– Это значит, что Бергер посоветовал ей идти домой, а не сидеть в суде. Тогда мы вот что сделаем: вызовем ее повесткой в суд в качестве свидетельницы защиты. Он этого не ждет. После перерыва мы преподнесем ему сюрприз.

– Как ты узнал об этих булавочных уколах? – спросил Дрейк.

– Да очень просто. Рассматривая фотографии трупа, сделанные при вскрытии, я увидел один сильно увеличенный снимок кисти правой руки. Понимаешь, эта фотография не вошла в комплект, представленный суду, и не отвечала версии обвинения. Вроде бы не было видимых причин делать этот снимок. Я долго не мог понять, почему его сделали. Потом только сообразил, что патологоанатом сделал его на случай перестраховки. При первом рассмотрении я ничего не заметил. Правда, точки я видел, но это мог быть и брак при печати. Однако затем я пришел к выводу, что хирург не зря их сделал. Этим я и воспользовался. Это был мой последний, отчаянный шанс. И как только я воспользовался им, загадка была решена. Мне нужно было найти слабые места обвинения, и я их нашел.