Неудачник - Джим Томпсон

Выражение «большая счастливая семья» употребляется столь часто и неуместно, что его стали воспринимать с юмором. Но в целом оно точно описывает нашу программу. Мои люди знали, что я борюсь за то, чтобы сохранить им работу. Они знали, что могут продвинуться благодаря добросовестному отношению к делу, и никаким иным путем, — и это давало им ощущение достоинства и гордости, крайне редкое у рабочих, участвующих в программе помощи безработным. Многие были малограмотными, тогда как другие не имели нужного опыта. Я организовал занятия после работы по таким предметам, как правописание, машинопись, стенография и деловая этика. И в результате люди, до этого почти не имевшие шансов трудоустроиться, находили себе вполне приличные места в частной промышленности.

Конечно, тем самым я не совершил никакого подвига и вовсе не намерен представить себя как образец для подражания. Рассказываю об этом только потому, что, делясь с вами множеством не очень приличных и отнюдь не красящих меня историй, считаю просто необходимым показать кое-какие свои положительные или, по меньшей мере, более достойные стороны личности.

А теперь, закончив с этим...

Однажды в субботу я и один из моих редакторов — назовем его Том — отправились в городок на юго-западе Оклахомы. Мы собирались написать очерк о празднике индейцев, который должен был там состояться. Разрешение на поездку было нам выдано как обычно: мы ехали в свое свободное время и за свой счет.

Мы приняли участие в дневных празднествах, которые показались нам весьма невыразительными и неинтересными. Однако мы задержались и решили остаться там на ночь. Поэтому мы зарегистрировались в гостинице, пообедали и поехали покататься по городу.

Он был гораздо более красочным, чем церемония, проходившая днем. Повсюду толклись индейцы из резервации. Многие из них казались подвыпившими и весьма веселыми. Но никто им не мешал. Казалось, действие федерального закона, обычно очень строгого в отношении выпивки и индейцев, временно — и неофициально — было приостановлено.

Мы с Томом остановились у светофора, когда нас окликнули два бесцеремонных женских голоса:

— Эй, вы, писатели, куда едете? Не прокатите ли нас? Мы вздрогнули и посмотрели на тротуар.

Там стояли и усмехались нам две скво. Поверх платьев на них были накинуты одеяла, длинные черные волосы свободно спадали на грудь. На вид обеим было лет по пятьдесят. Одна высокая и чрезвычайно тощая, настоящая мумия. Ее подруга была гораздо ниже ростом, зато весила не меньше трехсот фунтов.

Я подъехал к кромке тротуара. Они заглянули в оконце, и я уловил запах очень крепкого бурбона.

— Так как насчет прогулки? — спросила та, что худая. — Все равно вам нечего делать.

— Боюсь, что дело у нас есть, — сказал я. — Мы приехали, чтобы описать ваш праздник, обычаи...

— Ерунда! — фыркнула Толстуха. — Мы видели вас сегодня днем — вы только зря потеряли время. Это все миссионерские штучки. Мы по-настоящему и не танцуем для этих деревенщин. Если хотите увидеть настоящее веселье, можем показать дорогу.

Том пробормотал, что это неплохая мысль, — может, это единственный способ увидеть настоящие ритуальные танцы индейцев.

Я колебался, поглядывая на большие, подозрительно тяжелые сумки в руках у женщин.

— А как насчет виски? Вам вроде нельзя его употреблять?

— А какое вам до этого дело? — запальчиво сказала Мумия. — По-моему, мы достаточно взрослые, чтобы пить что захотим.

— Ну конечно, только...

— Да что вы спорите? — умиротворяюще вмешалась Толстуха. — Не вы же подарили или продали нам виски, так не о чем и беспокоиться. Давайте посадите нас, и поедем.

Амортизатор так и застонал, когда она забралась на заднее сиденье. Мумия проскользнула за ней, и мы тронулись в путь.

Нам нужно было проехать совсем немного, чтобы достичь пункта назначения — уединенной местности на берегу реки. Нашим пассажиркам нравилось смешивать напитки — оказывается, у них в сумках находились бутылки с разным пивом, — и время от времени нам приходилось останавливаться, чтобы они могли сделать себе коктейль. Из вежливости, не более того, мы тоже испробовали это пойло. Естественно, после первого раза мы еще выпили, и так повторилось несколько раз. Когда, наконец, мы добрались до места назначения, мы здорово подружились и находились в стадии хмельного веселья.

На лужайке собралось человек тридцать индейцев — мужчин и женщин. На женщинах были такие же одеяния, как и на наших подругах; мужчины красовались обнаженными, если не считать боевой раскраски и набедренных повязок. Мы с Томом ожидали в машине, пока наши бывшие попутчицы совещались со своими соплеменниками. Затем они кивнули нам — нас согласились принять. Мы вылезли, поздоровались и с благодарностью приняли маленькие чашки крепкого пива, которые одна из скво наполнила из огромного железного кувшина.

Я не помню, как назывался напиток, но, как я узнал позднее, его готовили на основе кукурузы и слюны. Скво разжевывала кукурузные зерна до однородной массы и выплевывала ее в горшок. Когда набиралось достаточное количество, горшок наполняли водой, добавляли сахар и ставили бродить. На этом процесс заканчивался, лишь время от времени нужно было снимать пену. Через несколько недель напиток приобретал такую крепость, что сбивал с ног.

Уже после первых глотков мы перестали дальнейшее ясно воспринимать. Так или иначе, скоро мы оказались без своей одежды, а лишь в набедренных повязках, и кто-то разрисовал нас с ног до головы яркой липкой краской. Мы с Томом все охорашивались и ходили с напыщенным видом. Гортанными криками индейцы выражали нам свое одобрение. Затем разожгли костер, женщины выстроились напротив друг друга в два ряда, образовав проход к костру. У входа в коридор столпились мужчины, мы с Томом оказались в конце очереди.

Раздались громкие воинственные кличи; скво начали ритмично притопывать и хлопать в ладоши, и танец продолжался.

Что-то выкликая и танцуя на ходу, первый из цепочки индейцев приблизился по проходу к костру, затем высоко подпрыгнул и перелетел через него. Он встал в конец очереди, а следующий после него индеец повторил его номер. Так все и шло, пока не настала наша с Томом очередь. Мы решили совершить прыжок дуэтом.

Жалко, что некому было нас сфотографировать, потому что мы наверняка представляли собой совершенно комичное зрелище. Каждый раз, едва мы бросались в танец, мы натыкались друг на друга, и весьма болезненно, а когда пришел момент прыгать через огонь, у нас кружились головы и вообще мы едва стояли на ногах. И все-таки мы прыгнули, завывая и кувыркаясь в воздухе.

Том, словно цепом, заехал мне по заду ногами. Я инстинктивно ухватился за них. Сцепившись таким образом, мы взмыли вверх над огнем. Какую-то долю секунды мы парили над ним, затем утратили инерцию полета и шлепнулись прямо в центр костра.

Подозреваю, что наши друзья заранее были готовы к такого рода фиаско, — у них уже побывала парочка писателей, подвергнувшихся обжариванию. Как бы то ни было, нас срочно извлекли из огня и изваляли в пыли, не дав нам поджариться. Пострадали только наши размалеванные спины, да и то слегка.

После этого был объявлен перерыв на еду, который дал нам возможность отдохнуть и восстановить силы. Затем танцы возобновились, и мы с Томом заняли места в очереди. Но можете быть уверены, больше мы не отважились сигать дуэтом.

В конце празднества вдруг пошел сильный дождь. Во время одного из моих пируэтов я приземлился слишком близко к огню, поэтому слегка обжег себе ступни. Но отчаянные прыжки были хорошим отрезвляющим средством, и, за исключением горящих подошв, я находился в самом нормальном состоянии. Тем не менее, Том бурно утверждал, что я не в состоянии вести машину. Он сам ее поведет, заявил он, а Мумия будет показывать дорогу. Мы с Толстухой должны были занять заднее сиденье.

Я уступил ему, и мы поехали. Струи дождя хлестали по ветровому окну, затрудняя видимость, и Мумия растерялась; прошел целый час, а мы вновь и вновь натыкались на узкие колеи, проложенные нами же самими.

Чтобы лучше видеть, Том опустил окно и высунул голову наружу. И сразу же отчаянно заорал и стал бешено вертеть руль, но было поздно. Стоило ему на мгновение отвести взгляд от дороги, как машина сползла на смытую дождем обочину.

Задержавшись на самом ее краю, машина дергалась, раскачивалась, грозя опрокинуться, и в следующее мгновение действительно уже лежала на самом дне канавы, перевернувшись вверх дном, а я был прижат к потолку салона многопудовой тушей нашей Толстухи.

Все мы отделались легким испугом, не получив ни единой царапины, но Толстуха была так пьяна, что совершенно отключилась, придавив меня словно оползнем. Я не мог пошевелиться. Я едва дышал. Том и Мумия кое-как выбрались наружу и попытались стащить ее с меня, но машина находилась в таком положении, что они никак не могли за нее ухватиться, и вообще, чтобы совладать с таким весом, нужно было иметь лебедку. Они щекотали ей пятки, щипали ее — делали все возможное, чтобы привести ее в чувство. Толстуха же оставалась неподвижной, безмятежно похрапывая, а я — пригвожденным к крыше автомобиля и почти бездыханным.