Дневники голодной акулы - Стивен Холл

Иэн не обращал на меня внимания, когда бы я ни входил с коробками и ни выходил, глазея из окна на деревья или же на птиц, сидевших на них. Я поймал себя на мысли о том, что же такое случилось с другим котом, с Гэвином. Во «Фрагменте о лампе» Эрик и Клио говорили, что купили двух котят, прежде чем отправиться в Грецию, но, возможно, это все было просто еще одной шуткой, которыми они обожали потчевать незнакомцев, встречавшихся им в кемпинговых барах. Я гадал, какая последовательность событий привела к тому, что Иэн оказался котом реальным, а Гэвин существовал только на словах, только в тексте воспоминания? Может быть, это лежит в природе вещей, чтобы вопросы жили дольше, чем ответы. Или, может, ответы не умирают, но легче теряются, поскольку каждый из них столь же мал, как монетка, упавшая с палубы корабля в огромное глубокое море.

На следующее утро, часов около четырех, я наконец закрыл тетрадь с кодами и схемами. Я декодировал и расшифровывал текст «Фрагмента о лампе» почти тринадцать часов подряд, аккуратно выдалбливая из осадочных пород каждую буковку, проверяя, классифицируя, обращаясь к контексту, извлекая на свет старые, давно погребенные воспоминания.

Предпринимать такого рода атаку на «Фрагмент о лампе» я не собирался. Разгрузив коробки ко времени ужина, я взял себе в баре сэндвич и бутылку пива, а затем отправился прогуляться по извилистой дорожке, шедшей от отеля и поднимавшейся на холмы.

Раскинувшийся внизу, в долине, городок составляли многоквартирные дома и фабрики. Я увидел ту дорогу, на которую случайно свернул накануне вечером, и разоренный парк, где вышла из берегов живая коричневая река. Теперь там среди черных деревьев вспыхивали мигалки карет «скорой помощи» и шарили прожекторы машин муниципальных служб. По всему городу тоже пульсировали желтые огни — эвакуаторов, собиравших заглохшие автомобили, спецмашин по уборке улиц и аварийному ремонту дорог. Выглядело это так, словно все здесь демонтировали, чтобы перенести в какое-нибудь другое место.

Позади городка виднелись серые растянутые кварталы Манчестера.

Начало моросить. На мне была куртка, все еще остававшаяся влажной после вчерашнего ливня. Поеживаясь, я поспешил вниз, поглубже натянув капюшон и упрятав руки в карманы. Ничто никогда не успокаивается, говорило мне брызгающее слюной дыхание ветра, и спрятаться от этого негде.

Думаю, в мире все еще существует островок первоначального спокойствия. С трех до пяти утра — последняя суша, маленькая подтаявшая Антарктика времени. Посреди этого отдаленного и безмолвного временного местечка я наконец и закрыл тетрадь с записями и таблицами дешифровки. Я закончил. Еще раз пробежался по завершенному тексту «Фрагмента о лампе» и закрыл тетрадь. Несколько минут я расхаживал по своему номеру, ни на что в особенности не глядя, ничего по-настоящему не видя. В тексте оказалось кое-что такое, чего я не ожидал. Неудобоваримые, запутанные пассажи.

Я взглянул на часы. Можно было позволить себе на полчаса заснуть, прежде чем приступить ко второму пункту моего плана, но я не стал этого делать. После расшифровки, которой я занимался на протяжении ночи, во мне осталось чувство холода и опустошенности. Мне хотелось сосредоточиться на чем-то другом, чем-нибудь заняться, а не лежать в неподвижности и тишине в комнате, где ничто не могло отвлечь моего внимания. Я упаковал и убрал на место «Фрагмент о лампе» и тетрадь со своим переводом, а взамен достал из левого кармана рюкзака репортерский блокнот и бинокль.

Куртка моя наконец высохла и согрелась, провисев полдня над батареей (батареи в «Ивах» не выключались круглогодично — преимущество, которым в равной мере пользовались тетушка Руфь и Иэн). Ключ от моего номера был в одной связке с ключом от входной двери, так как в конторе после десяти вечера никто не работал, и это означало, что я мог входить и выходить, когда мне заблагорассудится. Последнее обстоятельство облегчало мою задачу, состоявшую в том, чтобы заняться рано поутру скрытным наблюдением, необходимым, чтобы собрать новый запас писем. Я уже знал, откуда открывается хороший вид на город.

Побросав в объемистые пустые карманы куртки блокнот, бинокль, мобильник и прихватив поднос, на котором был доставлен мой ужин — «По-моему, вы потеряли счет времени, голубчик, так что отправляю вам кое-что наверх», — я спустился в холл и как можно тише покинул здание.

Поплотнее запахнув куртку, чтобы избежать неприятных сюрпризов от ветра, я пошел по темной дорожке к присмотренной ранее скамье. Чтобы отвлечься от «Фрагмента», я принялся думать о разнообразных системах Эрика Сандерсона Первого для получения писем, адресованных другим людям.

Мне так и не пришлось испробовать ни одну из этих систем в действии.

Все они приобрели чисто академический интерес, как только я достиг тем утром своего наблюдательного пункта. На скамейке меня кое-что ожидало, кое-что такое, из-за чего все переменилось. Пухлый конверт, поперек лицевой стороны которого были выведены слова «это для тебя».

Обратный путь к отелю состоял из десяти минут завываний ветра, шелеста деревьев, постукивания моих каблуков по гудрону, а затем в эти звуки внезапно ворвалась резкая нота. Я споткнулся, зацепившись носком ботинка за дорожку, и на мгновение подумал, что звук исходит из пакета, зажатого у меня под мышкой, а затем понял — почти тотчас и с высоковольтным изумлением, хлынувшим прямо мне в череп, — что происходит на самом деле. Вытащив из кармана куртки мобильник, я прищурился, глядя на ярко-зеленый дисплей:

12

Фрагмент о лампе

(Часть вторая)

Большой и указательный пальцы Клио скользнули вокруг основания ее стакана с «Амстелем».

— Вопрос в том, — сказала она, — почему ты против гамака?

— Ну…

— Боже — ты — мой, — перебила она меня, безупречно подражая интонации одной из героинь «Секса в большом городе».[12] — Эрик, ты весь в прошлом веке. Ты вообще когда-нибудь качался в гамаке?

— Нет.

— Вот видишь? — сказала она. — Видишь? — Сохраняя почти бесстрастное выражение лица, Клио умудрилась вложить в свой взгляд вопрос «Что, черт возьми, тебе здесь кажется забавным?». — Никогда не качался в гамаке. Боже мой, Эрик. Мне жаль это говорить, правда-правда, но это совершенно в твоем духе. Ты такой, — крохотная пауза, — инфантильный.

— Инфантильный?

— Да, милый. Ты лишен жизненного опыта.

Я громко рассмеялся.

— Да ну тебя!..