Луноликой матери девы - Ирина Богатырева

В один такой вечер, когда были у отца гости, в дверь постучали. Служанка открыла и сказала мне, что пришла Согдай. Я с удивлением вышла ей на встречу.

— Что ты? — спросила, вглядываясь в ее лицо. Но по глазам поняла, что ничего не случилось, и впустила: — Войди.

Мы сели недалеко от двери, чтоб не мешать гостям. Согдай с любопытством оглядывала дом.

— Я хочу, чтобы ты меня научила его точить, — сказала она, наконец, протягивая мне меч. — Мать, как ты знаешь, не воин, а у отцовой жены просить не хочу.

Это был хороший боевой клинок, короткий и в меру тяжелый, лучший для конника, но уже не новый, местами ржавый, видно, давно им не пользовались.

— Разве ты не умеешь?

— Обычные ножи умею точить, оружие — нет.

— Сейчас гости у отца. Пришла бы днем, я б показала.

— Я завтра приду.

— Хорошо, — я кивнула, но не выпускала меча из рук. У основания клинка были округлые морды рыси, а рукоятка — в виде сплетенного в косу конского хвоста, как заплетают боевым коням. — Откуда он у тебя? Какого он рода?

— Нашего. Мне брат подарил.

— Ты говорила, у матери твоей только дочери.

— Да. Это сын родного брата отца. Он меня еще просил тебе передать, — сказала вдруг Согдай, хитро сощурившись, — что зря от него прячешься. Он свое обещание помнит, а знакомство с ним тебя сил не лишит. Так, кажется, сказал.

Я вспыхнула. Сначала совсем не поняла ее слов, но негодование родилось прежде, чем попыталась понять:

— Что ты говоришь, Согдай? Или о свидании передаешь мне?! Да как ты решилась на такое? Какой еще брат, нет у тебя братьев! Такие слова оскорбляют воина Луноликой!

Хотела я еще что-то сказать, но осеклась, увидев, как она испугалась: глаза расширились, а лицо стало плоским.

— Что ты, Ал-Аштара, — заговорила она шепотом и попыталась схватить мою руку, но я отдернула ее. — О чем ты, царевна? Я и не думала… нет, нет…

Гости стали на нас оборачиваться, продолжать разговор мне не хотелось, и я сказала жестко:

— Возьми свой нож и уходи. Я не хочу видеть тебя в этом доме.

Но она не двинулась, глаза ее блестели, и все старалась она мою руку схватить:

— Царевна, Ал-Аштара… Да разве я думала, что эти слова… что ты так… Нет! Ничего этого в мыслях… ни у меня, ни у него… Это Талай, Ал-Аштара! Ведь я Талаю сестра, он передать о конях мне велел… Что ваш уговор помнит… Что коня тебе поможет…

Она продолжала еще бормотать, но теперь я глядела на нее и не знала, как справиться с тем, что творилось во мне. Вмиг снова предстало, как спала Согдай на груди у Талая в доме братьев Ату. За все эти дни столько раз и с такой болью, самой мне неясной, образ этот являлся, но теперь будто новым светом все озарилось. Не любовными были те объятия — это сестра на плече старшего брата спала…

Я не знала, как не закричать, не заплакать, такая радость вдруг колыхнулась в сердце. Как девы на праздник весны кричат, новый год начиная, — громко, сильно, и столько в том боли, и радости, и зова, и необъяснимого желания, — так и во мне сейчас все кричало, и я об одном только думала, чтоб не заметила этого Согдай у меня по лицу.

Потому стала провожать ее, уверяя, что больше не гневаюсь, а Талаю чтоб передала, что встречусь с ним, как только отец разрешит взять коня из табуна. Согдай все норовила мою руку прижать к своему лбу в знак благодарности, но я отдергивала, говоря, что не к лицу ей, воину, этот жест служанки, и, наконец, выпроводила.

А как она ушла, я подождала немного — и выскочила за дверь, упала лицом в снег. Казалось мне, что все лицо горит, словно я надышалась дыма. Полежав, перевернулась на спину и долго смотрела на небо, тучное, без звезд. Снег таял на лице, стекал водою. Я слизывала его с губ и улыбалась. Мне казалось, что уже нестерпимо ясно пахнет весной.

Глава 12

Барс-конь

Через день Талай и Согдай подъехали к нашему дому на одном коне.

— Рано приехал, Талай! — крикнула я ему с порога. — Не спросила еще отца о коне.

— Я сам спросил, — ответил он, подъезжая к коновязи. — Вчера ездили с ним табун смотреть. Он разрешил выбрать любого.

Мое лицо загорелось, будто я к огню наклонилась.

— Что за забота, — сказала, как могла, строже. — Сама бы спросила отца.

— Не сердись, царевна, — улыбнулся Талай, спешившись. — Научи вот сестру клинок точить, и поедем к табуну. Не близко он, к вечеру бы успеть.

Мы пошли с Согдай за дом, где лежали в ларях точильные камни. Талай тоже с нами. Пока я учила ее, все чуяла его взгляд, но обернусь — он другим занят: то осматривает узду на стене, то перешучивается со служанками. Как мы закончили, я сходила за коньком в клеть и была готова. Но Талай спросил с усмешкой:

— А аркан не берешь, царевна?

— Разве у тебя нет? — растерялась я.

— Коня ловить не ты ли будешь?

— Талай, я говорила, что не умею, — смутилась я.

— Ты не говори, что не умеешь чего-то. Вот сестра мечи точить не умела, а ее научили. Бери аркан, Ал-Аштара, теперь сестра будет тебя учить коньков ловить.

— Ты умеешь? — с удивлением посмотрела я на Согдай.

— Я из рода конников, — кивнула она. — Мне духи аркан на посвящении достали. Если б ты не сделала меня воином, была бы я табунщицей.

Я не ожидала такого от тихой Согдай. Оставалось только накрутить аркан на локоть и двинуться за ними следом.

Царский табун ходил в урочище, где пенная река встречалась со своей сестрою. Хорошее было там место, трава сочная, по холмам тайга, так что кони не уходили. Зимой же их кормили особо, и сеном, и зерном, так что отличные, высокие, сильные кони были у отца, все золотых мастей, от темных до самых светлых. Страха не ведали те кони, и для охоты, и для битвы хороши были. Несколько пастухов и конников жили в урочище, следили за ними, отгоняли волков и людей, которые своих кобыл пытались подвести жеребцу, ведь иметь царских кровей лошадь хотел всякий. Но был в табуне вожак, который лучше любого пастуха за ним смотрел. Об этом жеребце мне отец рассказывал: какой он злой и дикий, с каждым годом все сложнее подпускает людей. Уже несколько раз пытался он увести табун из урочища, перевалив за гору. Один раз пастухи остановили, а другой неожиданно волки помогли. Отец рассказывал, что волков потом собирали и резали недобитых, а кони все живые ушли.

Все это я вспоминала по дороге. Представить себе, как выберу сейчас коня, как сама его поймаю, я не могла. Арканить, конечно, умела, но одно дело поймать овцу, а другое — дикого, под седлом не бывавшего коня.

— Приуныла царевна, — подшучивал надо мною Талай. — Или о барс-коне вспомнила? Хороший конь. Уже не одного человека покалечил. Пастухи говорят, твой отец жеребенка парным мясом выкармливал, чтобы злой стал. Но ты не бойся, воин, найдем на него управу.

Я смутилась и не отвечала.

Чтобы попасть в долину, мы перешли по льду большую реку и поднялись на гору. Сверху урочище напоминало лодку. Прямо под склоном стояли два легких пастушьих домика, а на дальнем краю, где виднелись загоны и было открытое место, еще три.

— Вон там сейчас барс-конь табун водит, — махнул Талай рукой на дальние лысые холмы. — А ниже их кормят, но туда они придут только к сумеркам. Мы с тобой, Ал-Аштара, поедем лесом, не хочу их пугать, не хочу у кормовых мест брать. Согдай, беги к людям, собирай всех.

Она отвязала от седла снегоступы, спрыгнула и легко, где бегом, где скользя, пустилась вниз с холма. Мы двинулись лесом, обходя урочище.

— Скажи, царевна, откуда дует ветер?

— Сзади, коню в левую ногу.

— Не годится. Барс-конь близко не пустит. Будем обходить стороной. Время потеряем, зато не спугнем. Он вчера сразу понял, что не просто так я лошадей смотрю, — усмехнулся Талай, вспоминая встречу с конем, как с человеком.

— Ты хорошо его знаешь?

— Я-то хорошо, но и он неплохо меня изучил. Всегда догадывается, чего я хочу. Бывает, сам приводит ко мне больного. А если видит, что забирать иду молодняк, — в оба глядеть за ним надо.

— Отец говорил, пастухи боятся его, Талай. А ты не боишься?

— Барс-конь мне не враг, мы понимаем друг друга. Понимаем, что одному царю служим.

Талай говорил о коне, как о равном, как о приятеле, с которым то ли дружба связывает, то ли соперничество.

Еще проехали мы молча, потом снова спросил Талай, куда дует ветер.

— Спереди, в левое плечо коню.

— Вот, хорошо теперь, — кивнул конник.

Мы стали подниматься выше, забирая левее. Лес уже редел, снега становилось меньше. Наконец, мы вышли на открытое место, снег здесь был взрыт копытами, низкая, замерзшая трава чуть колыхалась на ветру. Наши кони тоже стали склоняться и щипать ее, как мы остановились.

— Выбирай, царевна, — по-хозяйски махнул рукой Талай. — Какой нравится?