Америка, Россия и Я - Диана Виньковецкая

Внезапно улица, вместе с нами, находящимися на ней, влилась в круглую площадь — «rotary», — будто очерченную космическим циркулем; и нашу растерявшуюся машину центробежной или центро–стремительной силой вынесло к самому центру круга, во внутреннюю полосу, окружающую деревья с какими‑то памятниками. Тут можно было ездить до бесконечности, никуда не попадая, по кольцу — считать деревья, рассматривать памятники; или — пробираться сквозь единую едущую стену бесконечных рядов машин.

Как выкарабкаться из этого окружения железных живых тисков и исхитриться попасть в нужную нам улицу? Без знания всех подмигиваний, прищёлкиваний, намерений, ухваток, ужимок других?

То — теряя надежды: пересчитав все деревья, вокруг которых мы описывали круги; то — не теряя надежды: вспотев, запарившись, сигналя в одном направлении, громко бибикая, перебежками и зигзагами, машина очутилась на одной из прямых улиц. И опять едем переулками, закоулками, тупиками.

На одной из центральных улиц я, повернув направо на красный свет, как разрешено вирджинскими правилами, увидела и услышала за собой полицейскую машину, засверкавшую и взревевшую. Я тут же остановилась, всегда готовая для наказаний. Полицейская, красивая чёрная девка, спр–сила меня:

— Почему вы повернули на красный свет?

Я пробормотала, что думала, это можно делать. Она твёрдо сообщила мне, что я уже въехала в Ди–Си (Колумбийский округ), где нельзя делать такой поворот!

— В одном штате — можно, в другом — нельзя. Где права?

Взглянув на права, она внезапно ласковоласково спросила:

— Вы, наверное, заблудились?

— Мы давно уже заблудились. Не можем попасть на дорогу — потеряли направление.

— Куда вам нужно?

— В отель «Plaza».

— Следуйте за мной, я вам покажу дорогу.

Последовав за полицейской машиной, мы мгновенно остановились прямо около дверей отеля.

— Бай–бай, — крикнула полицейская девка, — будьте осторожны!

— Спасибо!

— Почему она так нежно с тобой обошлась? — недоумевал Яша.

— Она, увидев моё бессмысленно–растерянное лицо, догадалась, что мы «из России с искусством», — объяснила я.

Конференции, конгрессы, совещания, заседания проходят в Америке в отелях, где человек делает всё: спит и кушает, докладывает и слушает в отдельных и специальных комнатах; всегда есть большие залы для общих разговоров, высказываний, выставления себя и своих знаний.

Поставив машину, мы подошли к золочёным дверям отеля, самораздвигающимся, но со стоящими по бокам швейцарами, подносящими вещи. Наш обшарпанный чемоданчик, который я накануне зашивала нейлоновыми нитками на живуху и закрашивала плешинки от протёртостей фломастером, прибыл в отель «Плаза» с нью-йоркской помойки!

Я вывезла из России много разного, в том числе, как говорит Яша, «лакейский комплекс»: я исчезаю при виде вахтёров, кухарок, продавцов — боюсь! Один раз в Блаксбурге продавец одел мне туфли на ноги в магазине — тут же я купила две пары, но в тот магазин снова боюсь заходить: денег нет для такой ласковости. Никак не приспособиться. Опять исчезаю. Исполнена вечной боязни?

Войдя в этот отель с царственной, имперской роскошью, раскрашенный под цветной мрамор и резьбу, с такими золочёными швейцарами с закрученными и причудливыми эполетами, я захотела сесть на краешек, куда‑то спрятаться, прижаться к дивану.

— Великолепие, — шутит Яша словами Гоголя, — повергает простолюдина в онемение, и на дикого человека единственное, что оказывает воздействие.

Я сжалась от великолепия, и от жалости к своему неведению: сколько давать «на чай», чтобы обшарпанный чемоданчик считался бы не нашим.

Хорошо, что Даничка повёл себя естественным образом: начал скользить на заднице, положив одну ногу под другую, по полированному полу холла отеля, от зелёных пальм, стоящих в золотых бочках, до стола, где сидела женщина с длинными ресницами, механически закрывавшимися и открывавшимися, с губами, растягивавшимися тоже при помощи скрытых где‑то верёвочек, как кукла Сергея Образцова.

Даничка летает взад и вперёд, как по ледяной горке, «ш–ш-ш!» приговаривая, подняв руки кверху. Мы зарегистрировались, пока он отвлекал всеобщее внимание на улыбки. Наш обшарпанный чемоданчик остался незамеченным.

— Смотри, как Даничке и всем приятно от его свободных действий! — сказал мне Яша.

— А я только за полицейскими хорошо умею следовать!

Пока я осматривала номер нашего первого американского отеля (отель «Латом» не числиться под названием «первый»), внесли, вернее доставили наш чемоданчик, который на тележке с вызолоченными ручками, вешалками, кожаными ремнями, подставками совсем не выглядел замызганным и стыдным, удивив — преобразованием вещи в окружении.

А как удивила ванная комната: размерами, зеркальностью и обилием полотенец, сложенных стопками. Полотенца были и большие, и маленькие, и крохотные, и пушистенькие, и лохматенькие. Они и висели, и лежали, и даже стояли. Ароматные травы в корзинах, приправы для мытья, лосьоны, шампуни, шапочки для головы, мыла, тюбики, коробочки! Два белых мохнатых халата, сушилка для волос, зеркала для обозрения со всех сторон. Халат я сразу надела.

Громадный телевизор, обнаруженный в шкафу, телефоны, бар, заполненный недоступными маленькими бутылочками всего, что есть на свете, утоляющего жажду и возбуждающего аппетит.

Я захватила с собой несколько стаканчиков кефира, и тут же, открыв их, обнаружила, что есть содержимое нечем — ни ложечек, ни вилочек! Тогда я быстро приспособила кончики зубных щёток, уговорив Яшу таким образом поужинать. Вслед за съеденным кефиром, подошла очередь томатного сока, открывая банку которого, я красными брызгами обдала надетый белоснежный, мохнатый халат: «Ай! Ай!» Что делать?

Тут же смыла все красные пятнышки ароматным мылом. Но как его быстро высушить? — хочется в нём побыть! Вижу подвешенный фен для сушки волос и надев халат снова, включаю фен на самый высший режим — водить визжащими струями горячего воздуха по мокрым частям халата с телом. Начинается просушивание!

— Освоение простолюдина в великолепии! «Из России с искусством», — говорю я Яше.

Вашингтон, при беглом взгляде на архитектуру, напоминал Москву. Две столицы взаимодействуют без всяких соглашений. Здания поменять — и ты не отличишь, московское оно или вашингтонское. В воздухе, видно, есть скрытые течения.

Здравствуй, родной, знакомый социалистический реализм! Ты не меняешься за океаном, хранишь свою форму: чёткую, жёсткую, имперскую, живуче застыв в рутинно–условном стиле!

В Вашингтоне меня поразили две встречи: музеи, с помещёнными в них гениями, натасканными со всей Земли, — но никакой гений не должен подняться выше Капитолия, увенчанного шести–метровой Статуей Свободы.

И — памятник Тарасу Шевченко! Ни с того ни с сего, стоит посреди Вашингтона. Украинцы поставили — «Дывлюсь я на нэбо»!

Ах, если бы русские воздвигли групповую скульптуру: Николай Васильевич Гоголь, а вокруг — его персонажи, с которыми он сердечно разговаривает, а они — с пустотами, вместо лиц, как принято в Америке, чтобы каждый мог своё вставлять и фотографироваться на память: «Из России с Николай Васильичем»! Вот только денег не собрать — никто не захочет себя увидеть сфотографированным в таком обличье.

В глубине наивная надежда, что это не ко мне относится. Разве что рассчитывать на друзей, приятелей и знакомых, как я, например?! Хочу быть только русалочкой, ищущей злую мачеху.

Моя кронштадтская подруга Скрипа, с которой я бегала по Кронштадту, заменяя ей один костыль (она была самая длинная в классе, а я — самая маленькая), дразнила вместе с мальчишками другую девчонку, ходившую на протезе: «Хромоножка! Хромоножка!» Сама, стоя на костылях с деформированной ногой и прыгая на одной ноге, она никогда не упускала случая подразнить ту, другую. Много позже она, переживая ту ситуацию, спрашивала:

— Ну почему я так делала? Мне стыдно! Какие дети жестокие!

Мой двоюродный брат Вит утешал Скрипу, говоря, что её хромая нога не мешала видеть, что она «хромее» хромоножки…

На конференции в разных залах происходило что‑то с русским языком и русской литературой, обогатившей человечество. В одном из залов был доклад только что приехавшего знаменитого русского диссидента. Он был такой важный, что стал произносить свою речь по–английски, решив: раз не боялся КГБ, то и английский знает. Его английский был катастрофическим — ещё хуже моего, и мало кто мог разобрать, о чём шла речь. Нашего знаменитого диссидента никто не понимал.

— Нас не понимают! Нас не понимают! Носороги! Носороги! Жабы! — восклицали в кулуарах активные приехавшие бывшие советские люди — писатели и диссиденты. Годы, проведённые в тоталитарной стихии, давали нам это чувство превосходства.