Ночи нет конца. Остров Медвежий - Алистер Маклин

— Успокойтесь, мисс Росс. — Господи, какие глупости я говорю. — Не знаю. Единственное, что мне известно, — это то, что вы ни при чем.

— Нет, — мотнула она головой. — Не верю, не могу поверить. Капитан Джонсон. Зачем кому–то понадобилось убивать его? Ведь у него не было врагов, доктор Мейсон!

— Возможно, у полковника Гаррисона тоже не было врагов, — кивнул я в сторону хвостовой части самолета. — Но его тоже убили.

Широко раскрытыми глазами стюардесса в ужасе посмотрела назад. Она беззвучно шевелила губами.

— Его убили, — повторил я. — Как и командира. Как и помощника командира самолета. Как и бортинженера.

— Кто же? — прошептала она. — Кто?

— Они. Знаю только одно — не вы.

— Нет, — выговорила девушка, содрогнувшись веем телом, и я крепко обнял ее. — Мне страшно, доктор Мейсон. Я боюсь.

— Вам незачем… — начал было я глупую фразу. Но вовремя понял ее бессмысленность. Раз среди нас появился беспощадный, никому неизвестный убийца, есть все основания бояться. Я и сам испугался, но признаваться в этом не стал: вряд ли это поднимет настроение бедной девушки. Поэтому начал говорить. Я поделился с нею всем, что нам стало известно, своими подозрениями, сообщил о том, что со мной произошло. Когда я закончил свой рассказ, она, глядя на меня непонимающими, напряженными глазами, тихо спросила:

— Но почему я очутилась в радиорубке? Ведь меня туда отнесли, правда?

— Наверно, — согласился я. — Почему? Очевидно, кто–то пригрозил вам пистолетом и намеревался убить вас обоих в том случае, если второй офицер вы его назвали Джимми Уотерманом — не станет подыгрывать преступникам.

Почему же еще?

— Почему же еще? — эхом отозвалась она. В ее широко раскрытых глазах стоял страх. — А кто же другой?

— Как это «кто другой»?

— Неужели не понятно? Если один из преступников целился в Джимми Уотермана, то кто–то еще стоял рядом с командиром самолета. Сами понимаете.

Ведь не мог один и тот же человек находиться одновременно в двух местах. Но капитан Джонсон, очевидно, выполнял приказания злоумышленника, как и Джонни.

Даже ребенку было понятно, что это так. Но я до этого не додумался.

Конечно, их было двое. Разве иначе они смогли бы заставить весь экипаж корабля плясать под их дудку? Господи, помилуй! Выходит, наше положение вдвое, нет, вдесятеро хуже, чем я предполагал. У нас в бараке девять мужчин и женщин. Двое из них убийцы. Убийцы, не ведающие жалости, готовые убивать ни за понюх табаку, если понадобится. А я не имею ни малейшего представления о том, кто они…

— Вы правы, мисс Росс, — выдавал я, силясь казаться спокойным. — Как же я раньше не сообразил? — Я вспомнил о пуле, прошившей насквозь человека и пробившей обивку кресла. — Вернее, все это я видел, но не сумел связать факты воедино. Полковник Гаррисон и капитан Джонсон были убиты разным оружием. Один был убит выстрелом из крупнокалиберного пистолета наподобие «люгера» или «кольта». Второй — из пистолета поменьше, с которым справится и женщина.

Я замолчал. Дамский пистолет! А может, именно дама и стреляла? Уж не та ли, что находится в моем обществе? Возможно, ее сообщник шел за мною нынче вечером. Тогда все встает на свое место… Нет, не может быть. Обморок имитировать невозможно. А что, если…

— Дамский пистолет? — произнесла стюардесса, словно угадав мои мысли. Возможно, именно я и стреляла. — Голос ее звучал неестественно спокойно. Ей–Богу, я не вправе осуждать вас. Будь на вашем месте я, тоже стала бы подозревать всех до единого.

Сняв с левой руки рукавицу и перчатку, она сняла с безымянного пальца кольцо и протянула мне. Рассеянно взглянув на него, я заметил гравировку и наклонился поближе: «Дж. У. — М. Р. 28 сент. 1958 г.». Я поднял глаза на стюардессу, на ее бледное, помертвевшее лицо. Она кивнула.

— Два месяца назад мы с Джимми обручились. В качестве стюардессы я летала в последний раз. В Рождество мы должны были пожениться. — Отобрав у меня кольцо, девушка вновь надела его, и, когда повернулась ко мне, в глазах ее я увидел слезы. — Теперь вы мне верите? — зарыдала она. — Верите?

Впервые за прошедшие сутки я повел себя разумным образом: закрыл рот и не открывал его. Даже не стал вспоминать странное ее поведение после аварии и позднее — на станции. Интуитивно я понимал, что иным оно и не могло быть.

Я сидел, ни слова не говоря, и наблюдал за стюардессой. Сжав пальцы в кулаки, отсутствующим взглядом она смотрела перед собой. По щекам ее текли слезы. Внезапно она закрыла лицо руками. Я привлек ее к себе. Девушка не стала сопротивляться. Лишь уткнулась ко мне лицом в меховую парку и горько рыдала.

Едва ли момент был подходящим для этого: ведь жених девушки умер несколько часов назад. Но именно в ту минуту я почувствовал, что влюбился в нее. Сердцу не прикажешь, его не заставишь повиноваться принятым нормам приличия. Я ощущал чувство, какого не испытывал с того ужасного события, которое произошло четыре года назад. Моя жена, с которой мы прожили в браке всего три месяца, погибла в автомобильной катастрофе. Я бросил медицину, вернулся к своему самому первому увлечению в жизни — геологии, поступил в аспирантуру, которую мне пришлось оставить из–за того, что началась вторая мировая война. После этого я начал странствовать в надежде, что новая работа, иные условия помогут мне забыть прошлое. Не знаю отчего, но при виде темной головки, зарывшейся в мех моей парки, сердце у меня сжалось. Хотя у Маргариты были чудесные карие глаза, красотой она не блистала. Возможно, то было естественной реакцией на мою прежнюю антипатию к ней; возможно, сочувствием к постигшей девушку утрате, чувством вины за то зло, которое я ей причинил, за то, что я подвергал ее опасности: тот, кто знал, что я подозреваю ее, наверняка мог сообщить об этом девушке. Возможно, произошло это попросту потому, что в просторной, не по росту парке Джосса она выглядела такой маленькой, смешной и беспомощной. Наконец я перестал анализировать причины внезапно пробудившегося во мне чувства к девушке. Хотя я и был недостаточно долго женат, однако знал, что у чувств свои законы, понять которые не под силу даже самому проницательному уму.

Постепенно рыдания стихли. Девушка выпрямилась, пряча от меня заплаканное лицо.

— Простите, — проронила она. — И большое вам спасибо.

— Друзья плачут на этом плече, — похлопал я себя правой рукой. — Другое — для пациентов.

— И за это тоже. Но я имела в виду иное. Спасибо за то, что не утешали, не говорили, как вам жаль меня, не гладили по голове, приговаривая: «Ну не надо» или что–то вроде этого. Я бы тогда не выдержала. — Вытерев лицо, она поглядела на меня по–прежнему полными слез глазами, и у меня снова екнуло сердце.