Ювелиръ. 1809 - Виктор Гросов

— Пополам — слово для мясников, Илья, — колени предательски дрожали от адреналинового отката. — Мы его освободили.

Подхватив один фрагмент, я поднес его к свету. Вместо ущербного, больного минерала в пальцах лежала Деталь. Совершенная в своей геометрии.

— Теперь полируй, — сапфир перекочевал в ладонь камнереза. — До зеркала. Срез обязан сиять так же, как и лицевая сторона. Бывшая изнанка становится фасадом.

Илья принял камень с благоговением, как святые дары. Кулибин и Степан смотрели с ожиданием. Конструкция будущего изделия оставалась для них загадкой, однако масштаб затеи они уже уловили.

— Теперь самое интересное, — мокрые руки прошлись по фартуку. — Прятки закончились. Мы строим заново. И мне понадобится весь ваш талант, господа. Потому что наше творение будет двигаться.

Про икону, свет и складные створки говорить было рано. Сейчас имела значение лишь одна победа: страх перед материалом остался в прошлом. Мы подчинили его своей инженерной воле. Я впервые делал вещь еще не совсем понимая, как она будет работать. Нужно обозначить моим мастерам фронт работы.

Чертежи накрыли верстак, углы бумаги, норовившей свернуться в трубку, я придавил молотками. Дерзкий даже для двадцать первого века замысел, в окружении инструментов века девятнадцатого, граничил с сумасшествием.

Складень. Забудьте о петлях, которые разболтаются через месяц. Только рельсы.

— Внимание, — авторучка прошлась по бумаге. — По внутреннему краю каждой половинки пустим золотую раму. «Экзоскелет», назову его так. Он обхватит камень корсетом, не давая ему рассыпаться.

— Золото слишком мягкое, — буркнул Степан, щурясь на эскиз. — Потянется. Нужен сплав жестче, с медью.

— Верно. Но главное здесь, — ручкаь ткнула в основание, — скрытые направляющие. Створки не распахиваются, подобно ставням. Они отъезжают. В стороны и чуть назад. Плавно. Бесшумно.

Кулибин сдвинул очки на лоб, явив миру красные от бессонницы глаза.

— Рельсы? Счетовод, ты меня без ножа режешь. Золото по золоту скользить откажется — задерет, закусит. Сталь нужна. Каленая, полированная.

— Будет тебе сталь, Иван Петрович. Пружину от английских часов пустим в расход. Выпрямим, перекалим.

— А трение? — не унимался старик. — Маслом смажешь — потечет, пятна пойдут. Сухое трение — заскрипит так, что у Государя зубы сводить начнет.

— Самшит. Сделаем вставки из полированного самшита. Жирный, плотный, скользит как по льду. У меня припрятан старый резец, рукоять которого из настоящего кавказского самшита. Пустим в дело.

Кулибин пожевал губами, просчитывая варианты.

— Самшит… Ну, может и сладится. Ладно, тащи свою рукоятку.

Мастерская превратилась в филиал ада точной механики. Стук молотков уступил место тонкому, противному визгу надфилей и шуршанию шлифовальной шкурки. Воздух пропитался металлической пылью, канифолью и жженым деревом.

Проектировка «скелета» напоминала игру в прятки с физикой. Рычаги, шестеренки, направляющие — каждой детали предстояло раствориться в золотом декоре, став невидимой, но прочной.

Степан тем временем укрощал золото. Проволока тянулась через фильеры, пластины плющились в вальцах, припой плавился под мощной лупой на штативе. Огромные руки кузнеца, исполосованные шрамами, работали с нежностью, которой позавидовала бы любая кружевница. Ажурная, жесткая оправа вцепилась в хрупкий «бутерброд» из сапфира и стекла мертвой хваткой.

Кулибин ворчал без остановки, склонившись над своим токарным станочком и вытачивая микроскопические оси из стали.

— Это ж не работа, это схима, — бубнил он, утирая пот со лба. — Зубчик толщиной с комариный нос… Тьфу. Глаза сломаешь. В Бедлам меня сдадите после этого заказа, точно говорю.

— Не ворчи, Иван Петрович, — кусок самшита лег перед ним. — Точи вкладыши.

— Точи-точи… — передразнил он меня.

В разгар этой возни скрипнула дверь. На пороге возникла Варвара Павловна. В руках сверток ткани, лицо осунувшееся, под глазами залегли глубокие тени. Движения механические, словно у заводной куклы на последнем обороте пружины.

Сверток лег на чистый край стола. Развернулся. Темно-синий бархат на подкладке из белого муара.

— Вот, Григорий Пантелеич, — голос звучал тускло. — Нашла. Самый лучший, генуэзский. Для футляра.

Я оторвался от верстака.

— Спасибо, Варвара Павловна.

Уходить она не спешила. Стояла, глядя на разобранный механизм, на сияющие половины сапфира, на наши руки. В ее взгляде сквозила такая тоска, что стало не по себе. Так смотрят на собственную жизнь, уходящую из-под ног.

Воронцов и её выбор оставались тяжелой тучей висящей между нами, однако сейчас было не время для душеспасительных бесед.

— Вам… помочь чем-нибудь? — тихо спросила она. — Может, чаю? Или свет поправить?

— Чаю бы не помешало, — отозвался Кулибин, не отрываясь от дела. — В горле пересохло.

— Сейчас, — она встрепенулась, обрадовавшись хоть какому-то осмысленному действию. — Сейчас принесу. С лимоном.

За ней закрылась дверь.

Кулибин проводил её долгим взглядом, покачал головой.

— Мается баба, — резюмировал он, проверяя ось. — Ох, мается. Жалко ее.

Я вздохнул. Ну как я сейчас ей помогу?

Мы вернулись к работе.

Сборка напоминала нейрохирургию. Золотая рама, стальные рельсы, самшитовые вкладыши — подгонка требовалась идеальная, без права на люфт.

Половинка камня вошла в оправу туго. Крепления зажаты — осторожно, на грани сопротивления материала. Конструкция встала на рельсы, самшит получил порцию графитовой пыли.

Легкий толчок пальцем.

Створка поехала. Тяжело, вязко, но плавно. Без звука. Она скользнула в сторону и чуть назад, освобождая пространство в центре.

— Есть.

— Еще бы, — прокряхтел Кулибин. — Самшит — это вещь.

Скелет готов. Механическое сердце забилось. Оставалось главное — наполнить образовавшуюся пустоту смыслом. Дать ей свет.

Взгляд уперся в центр композиции, где пока зияла дыра. Там будет икона. И она обязана не просто присутствовать — она должна сиять. Как чудо.

На верстаке стыла пустая оболочка — скелет складня. Механика работала безупречно, сапфир скользил по самшиту как по льду, но без «сердца» изделие оставалось дорогой, мертвой игрушкой. Зияющая пустота в центре требовала смысла.

— Икона.

Взгляд уперся в пустую рамку. Резать золото? Легко. Гранить камень? Пожалуйста. Но писать лики святых… Здесь мои компетенции заканчивались. Иконопись — не ремесло, а молитва, запечатленная в красках. Канон строг: любое отклонение — ересь. Вздумай я сам вырезать Христа, Митрополит даже смотреть не станет на работу. Увидит «отсебятину» и швырнет ее мне в лицо. А мне требовалось благословение, а не анафема.

Нужна помощь. Но где искать мастера, способного выдать микроскопический шедевр? Иконописцы работают медленно, постятся, ждут вдохновения свыше. Времени на это не было.

В памяти всплыл Савелич.

Ушлый торговец. У этого купца можно найти все: от подковы коня Петра Великого до пуговицы с мундира Павла. Если вещь существовала в природе и имела цену — рано или поздно она оседала в закромах Савелича.

— Ефимыч! — крик потонул в меховом воротнике тулупа. — Сани!

Лавка пряталась в кишках пригорода. Хозяин, напоминающий выцветшего паука, восседал в углу среди антикварных завалов, перебирая что-то в сундуке.

— Мастер