Земля — Сортировочная (сборник) - Алексей Иванов

Я не могу понять, землетрясение, что ли, началось, почему меня шатает и дергает?.. Но это Танька толкает меня в плечо и говорит:

— Ну, чего заснул!.. Эй, ты!.. Маза, черт возьми!.. Ну!.. Готово же!..

Я ничего не понимаю и гляжу на нее бессмысленными глазами, а костер догорает, созвездие Спящего Хвостика восходит все выше, сияет все ярче, и Танька пихает мне в руки тяжелую теплую бутылку, источающую благоухание и розовое свечение.

Утро

Время в памяти Мазы разрывается на вереницу трудносостыкуемых картин, и он с трудом уясняет себе их очередность, даже не пытаясь понять, что, куда и как его увлекает.

Вот прохладный, неземной, сводящий с ума нектар мерцающего утреннего воздуха, заполнивший весь объем лугов и речной поймы. И весь лес, и каждое дерево, и любой листик неподвижны. И небо точно ветхая кровля, за которой мир, полный хрустального пламени. И созвездия переливаются, покосившись к горизонту. И парит луна — ощутимо круглый шар с неясными очертаниями своих океанов. И росистые поля мохнатые и мягкие, потому что травы светятся иголочками огня.

Вот на бревнах у корта сидит с гитарой Николай Марков, и Маза слушает его, и так они беседуют чужими словами и понимают все. И песня будоражит, и ее чудесная душа с трудом рвется из теснин крепко сколоченных слов.

Вам страшны мои ахи, претят мои вздохи,

Вы боитесь наследия дикой эпохи,

Динозавров ревущего злобного хора —

Не отцвел еще древний цветок мандрагора.

Я прочел в фолиантах и вечных трактатах,

Что не зря обладает он властью треклятой,

Древний корень, цветущий в гранитных ущельях, —

Он мечта колдуна, приворотное зелье.

Он цветет в камнепадах, в безлюдных лощинах

И похож то на женщину, то на мужнину,

Обнаженных его удивительной властью.

В нем причина печали и сладостной страсти.

Охраняем лавиной и злою гюрзой,

Он наполнен желаньем, сердечной грозой.

Все составы волшебные Средневековья

Сочетали его с человеческой кровью,

Даже ведьма нагая в костре без укора

Запекала на алых губах мандрагора.

Словно личное счастье и личную славу,

Я нашел мандрагора в горах Ала–Тау…

Я — предмет для насмешек Иринок и Танек,

Мешковатый чудак, неизвестный ботаник.

Предо мною, сударыня, вы не таитесь,

А признайтесь, что сильного чувства боитесь, —

Это вам не помада, не рюмка кагора,

Это корень безумной любви — мандрагора!

Вы его засушите в семейном альбоме

И живите спокойно в несуетном доме,

Собирайте друзей, открывайте страницы

Фотографий с курортов, из–за границы:

Вот Пицунда, Париж, небо, море и горы,

Ну а это?..

Да корень цветка мандрагора!

Не услышать вам свист перепончатых крылий,

Не оглохнуть от рева могучих рептилий,

Не подняться до яростных сил созиданья…

До свиданья, сударыня… ах, до свиданья!

Вот Маза идет по плотине вдоль водохрана, а в мире тихо–тихо и пусто. И все, что властвовало здесь ночью, расползлось по своим щелям и норам, по ямам и оврагам, по дырам и болотам, а все, что будет властвовать днем, ожидает восхода. И мир тонет в серебристой ясности, неподвижный и влажный, и невесомые волны катятся по долине. И водохран отражает небесную мглу, и гладь его словно отшлифована, и кругом стоит глубочайшая тишина, миллион тонн безмолвия.

Вот Маза от усталости лежит на асфальте, и им владеет странное чувство покоя, потому что усилия, порождающие усталость такой величины, всегда достигают цели. И разве человеческие слова, так быстро гаснущие в воздухе, и разве человеческие дела, так быстро гаснущие в памяти, могут сравниться со властью трав, чьи корни в земле иных миров, с властью знания, рожденного, когда Источник Времени был еще прозрачен? Слова можно не услышать или не поверить им, дела можно не понять или осмеять, но, глотнув зелья, уже никуда не деться от чужой крови, ворвавшейся в сердце.

Вот заря восходит над водохраном, и по бликующей амальгаме растекается алое свечение. И крыло яркого света поднимается из–за горизонта в лучистое, стеклянное, астрономически–синее небо, и над лесом всплывает багряный фрегат светила.

Вот Маза снова бредет по шоссе и столбенеет от изумления, потому что в травах посреди луга пасется троллейбус со вставшими дыбом рогами, а в нем сидят Витька Пузан, Внуков, Толстая Грязная Свинья, Бобриска, Ричард, Николай Марков, ведьма Танька и Александр Сергеевич Пушкин, сидят и смотрят на Мазу. И вдруг троллейбус гудит и стремительно мчится через луг, вылетает поперек дороги перед шарахнувшимся Мазой и замирает, с грохотом растопырив двери и отдуваясь.

— Маза, Маза!.. — хохоча, кричат все. — Давай заходи!

С неба падают яркие искры, и Мазу всем миром вдергивают в салон, а он машет руками с бутылкой в одной и тетрадью в другой.

Вот луг бросается под колеса, и трава с гулом ложится вокруг, и волны расходятся по всей долине, и в окошки врывается ветер, пахнущий самогоном. Троллейбус носится как сумасшедший, то по прямой, то зигзагами, то кругами, воет и свистит, встает на дыбы. Набрав дикую скорость, по скату плотины, точно по трамплину, он взмывает в воздух и некоторое время летит, а потом с треском и стуком обрушивается на валуны вдоль водохрана. Выбросив щебень из–под колес, он врезается в воду и останавливается, волнами так нарушив гладь водохрана, что небо колыхается, а солнце рассыпается мозаикой.

— Поплыли! Поплыли! — кричат все, но троллейбус ерзает и фыркает, оставаясь на месте.

И Маза вдруг бежит к передней дверце со своего места, и лицо его бледное–бледное, и в душе его первобытный ужас пополам с восторгом. Он высовывается из двери, повиснув на поручне, размахивается и, как бутылку шампанского о форштевень нового корабля, разбивает о бампер троллейбуса бутылку приворотного зелья. И радужная звезда вспыхивает на воде и стреляет лучами во все стороны через весь водохран — к расколотому светилу, к мысу, к плотине, к дальнему берегу. И троллейбус тотчас кидается вперед и выбивает огромный белоснежный фонтан.

Он устремляется в лазурную солнечную дымку, гоня перед собой сверкающий бурун, а злобные недоумки один за другим сыплются из его дверей и плывут рядом, держась за его усы, лихо свесившиеся на одну сторону, и водохран принимает их всех на ладони.

А на полуденном солнце Маза просушил свою тетрадь и в первой строчке на первом листе написал первую фразу своего романа: «Я знаю ваш секрет: вы меня не любите…»

1990

* В повести использованы тексты Ю. Левитанского, Т. Сыровой, Э. Поленц, А. Внукова.

Охота на «Большую Медведицу»

Глава 1. Все начинается с игры

— Отдай бластер! — сказал папа Валентин Николаевич своему сыну Даниилу и положил тяжелую отцовскую руку на приклад.

— А з–зачем он тебе? — спросил Даниил.

— Мне–то незачем, а тебе и подавно. Как и с какой целью ты его стащил? А?

— С–сумел, — уклонился от ответа Даниил. — Мы будем игр–рать.

— Прекрати рычать и коверкать дикцию. От этого твой голос не становится мужественнее.

— Стан–новится.

— И что у вас за игры — с бластером на людей! А если случайно спустишь с предохранителя, ты подумал?

— А я и так спущу. У него и батар–рея не зар–ряжена, и магазин я вытащил, пусть щелкает.

— Играй с чем–нибудь другим, — сказал папа Валентин Николаевич, снимая бластер с сына Даниила. — Чего у вас там Милора нового прочитала? Детектив?

— Вестер–рн, — ответил Даниил. — Тогда давай договоримся, а? Мы устр–роим погоню за р–роботами, а вы, если где увидите их, нам сразу сообщите, л–ладно?

— Ладно, — согласился папа Валентин. — Только говори нормально.

— Ер–рунда, — отмахнулся Даниил и пошагал прочь по тоннелю. Звездолет «Аввакум» летел в пустоте вот уже третью неделю, и детям, естественно, порядком наскучил однообразный полет. «Аввакум» направлялся от Земли к планете Пальмира, где имелось все, что могло сделать счастливым истинного ценителя красоты и первозданности: дикие, буйные джунгли, чистые леса, широкие прерии, горы до небес, облицованные тысячелетними ледниками, теплые моря, атоллы с бирюзовыми лагунами и прочее, прочее, прочее. Миллионы людей со всех трехсот освоенных миров Галактики летели на Пальмиру отдохнуть, загореть, поохотиться или просто побродить. И все эти миллионы растекались по планете, растворялись в необъятных просторах, и каждому новому пришельцу казалось, что он — первопроходец этих чащ, а это вселяло в избалованного цивилизацией, огражденного от всех бурь и катаклизмов, вооруженного самой совершенной техникой человека уверенность в себе и могучую бодрость. Но до Пальмиры оставалась еще целая неделя, и экипаж «Аввакума» развлекался, как мог.

На борту звездолета находилось восемь человек — пятеро взрослых, Даниил, Артем и Милора. Даниил и Артем летели с родителями, а Милора только с отцом, потому что мама Милоры — крупный специалист по окраске пестиков цветопауков с переменной Хлои — прислала телеграмму, будто цветопауки начали миграцию к полюсу, и пестики надо срочно опрыскивать раствором бромистого йода, а потому лететь на Пальмиру она, мама, ну никак не может. Отец Милоры — известный писатель–историк — день и ночь напролет работал над новым романом о героическом борце с пьянством конца XX века Аникее Мохнатове. Автор подходил к кульминационному моменту, когда Аникей Мохнатов раскрывает секрет подпольной школы самогонщиков и его вместе с председателем одного ферганского комбеда из–за куста саксаула убивает из обреза матерый взяточник и казнокрад Сахалинбабаев. Законченные эпизоды писатель зачитывал по вечерам в кают–компании. Мама Артема, которая писала диссертацию о системе сёгуната в Японии и поэтому тоже занималась историей, вела с папой Милоры долгие споры о том, правомочен ли автор устами Аникея Мохнатова, который бредил, рассказывать своему напарнику, раненному в голову председателю ферганского комбеда, о дальнейшем ходе антиалкогольной кампании, ведь Мохнатов к этому времени уже одиннадцатые сутки полз через раскаленные пески к райкому и тащил председателя комбеда на себе. Мама Даниила в дискуссии не участвовала, потому что по профессии была аквалангистка и теперь трудилась над разбором материалов своей последней экспедиции в море Бофорта. Папа Даниила занимался делами звездолета, потому что был капитаном, и в споре принимал пассивное участие; папа Артема вообще не появлялся на читках, так как, готовясь к испытаниям духа и тела на Пальмире, занимался хатха–йогой по системе Михаила Кузякина, потому что был толстый.