Любовь Хасана из Басры - Шахразада

Мудрец Георгий усмехнулся.

– О уважаемый, не сочти мою улыбку насмешкой над твоими чувствами. Просто сейчас ты напомнил мне одного из моих учеников, юного Хасана. Он тоже не мыслит своей жизни без калама или угля. И точно так же боится, что его линия будет неверна, что его модель превратится в уродину, а его сил не хватит, чтобы перенести на полотно или бумагу прекрасный миг жизни.

Живописец кивнул.

– О да, я понимаю его. Должно быть, это сомнение не покидает души творца ни на миг. Полагаю, уважаемый Георгий, оно прекрасно известно и тебе. Ибо ты тоже творец – ты превращаешь детей в людей. И потому не можешь не сомневаться, понял ли тебя твой ученик, впрок ли пошел ему урок и не забыл ли ты преподать каждому из твоих учеников нечто столь важное, что без этого его жизнь станет просто тропой неудач…

– О да, уважаемый, ты совершенно прав. Это сомнение не оставляет меня никогда. И чем дольше я учу юных, тем эти сомнения глубже…

– Полагаю, мой друг, иначе и быть не может.

Георгий улыбнулся своему гостю. О да, живописец был куда разумнее, чем описывала его молва. Он не желал никем казаться, он был мудр именно потому, что ежесекундно задумывался о великом и мечтал воплотить это наилучшим образом.

– Должно быть, так. Позволишь ли ты, уважаемый, этому моему ученику присутствовать при наших беседах?

– Во всяком случае, – живописец поправил шапочку, – я не буду возражать. Быть может, юноша услышит нечто такое, что сорвет покровы тайны с нашего нелегкого ремесла. А быть может, ему откроется некая истина, которую он сейчас ищет и не может найти.

– Благодарю тебя, уважаемый.

– О нет, мудрый учитель. Это мне следует тебя благодарить. Да, моя цель – приникнуть к источнику новых знаний. Но открывать юной душе мир – о, это наслаждение куда большее, чем учиться самому.

– Да будет так. Я пошлю за юношей, дабы впредь он мог внимать твоим рассказам. Думаю, что он будет и неплохим провожатым по моей библиотеке – мой подопечный там проводит куда больше времени, чем в обществе своих приятелей или прекрасных девушек.

Господин Ван Акен кивнул, соглашаясь.

– Думаю, это похвальное усердие. И провожатый в библиотеке, полагаю, мне тоже понадобится.

– А теперь, уважаемый, я приглашаю тебя вкусить яств, какими богата земля моей родины. Быть может, ты присутствовал и на более роскошных пирах…

– Но никогда я еще не присутствовал на пире разума… А чревоугодие все религии мира единодушно относят к смертным грехам. И потому я принимаю твое приглашение с удовольствием, мудрец Георгий.

Собеседники поклонились друг другу, исполненные и уважения и восхищения. Георгий подумал, что гость из далекой страны, должно быть, удивлен простотой обхождения и отсутствием долгих церемоний. Живописец же в глубине души наслаждался именно тем, что его приняли запросто и без лишних слов готовы распахнуть перед ним сокровищницу мудрости.

Трапеза лишь укрепила художника во мнении, что он сделал весьма разумный шаг, отправившись за знаниями в далекую школу. Здесь не было утонченных кушаний, но простая и обильная пища и – о, это самое главное – молодые вдохновенные лица сотрапезников лучше всяких слов указывали, что здесь уважают знания и умения, быть может, более, чем во всем остальном подлунном мире.

Вечерело. Почтенный живописец неторопливо прохаживался над обрывом. Внизу шумела горная речка, вливаясь в запруду почти сразу за селением. Платаны, стройные, с серебристо-серой корой, о чем-то шептались с тихим ветерком. Квадратная площадка с мягким желтоватым песком чуть светилась в лучах заходящего солнца. И в этот миг уважаемому художнику Ван Акену стал ясен весь его замысел. Словно удивительная прохлада этого вечера в горах смогла прояснить его разум, дав ему понимание всех мельчайших деталей.

Будь на его месте почитатель Аллаха всесильного и всемилостивого, он непременно бы вознес ему хвалу. Но господин Ерун Ван Акен почитал Бога иначе и потому возблагодарил его на свой лад за этот миг ясности и понимания.

Теперь оставалось лишь одно – изучить символы веры иных религий, иных богов и иных знаний, дабы в образах, понятных каждому на этой земле и под этой луной, изложить свой замысел. Быть может, идея нового произведения уже не один день ходила за знаменитым живописцем, или заказ от уважаемого и достойного религиозного братства открыл некие шлюзы в душе этого человека. Кто знает… Но сейчас, под этими деревьями, под этой нарождающейся луной образ будущего творения был как нельзя более ясен, ясен до последнего мазка.

– Я назову его «Садом мирских наслаждений»! Я дам Адаму и Еве и радость первого поцелуя, и свершение первого греха, и мерзость падения до неведомых глубин!.. Я дам им все, что дано любому смертному… И посмотрю, с каким отвращением будут взирать эти смертные на то, что творят они ежедневно и ежечасно!

Альбом, непременный спутник странствий почтенного живописца, был тотчас же извлечен из складок платья, весьма, к слову, плотного для этих теплых краев. Вот уже открылась мастеру белизна чистой страницы, вот уже грифель заскользил, отражая образы, все яснее встающие перед мысленным взором мастера.

Вдохновение поглотило художника. Хасан, уже несколько минут наблюдающий за ним из-за толстого ствола дерева, удивлялся и радовался тому, как похож этот великий, знаменитый мастер сейчас на него, простого ученика. Похож и решительными движениями грифеля, и неудовольствием при виде того, что рука не может в полной мере отразить замысел… Похож просто тем, что точно так же не расстается с бумагой и грифелем ни на миг.

«Аллах милосердный, Мехмет был прав! Этот человек поймет меня с первых слов… Нет, не бояться его следовало мне. Дóлжно было ждать его у дороги, всматриваясь в даль. Должно было припасть к ногам учителя, дабы позволил он наслаждаться общением с мастером. О да, и мне, конечно же, не стоило запираться в пыльной тиши библиотеки ради того, чтобы выдержать экзамен… Думаю, никакого экзамена и вовсе не будет!»

Душа Хасан запела. Говоря по чести, он много раз уже ощущал себя не совсем таким, как его приятели и сверстники. И более далеким, и более замкнутым, и более суровым. Сейчас же он увидел, что великий мастер точно так же сосредоточен на своих идеях, точно так же даже посреди прогулки напряженно думает о грядущей работе, так же готовится к ней.

«Но, увы, есть и отличие… Для него весь мир вокруг есть источник вдохновения… Мастер не копирует слепо то, что видит, пытаясь придать ему жизнь… Он пленен образами, что живут в его душе, в его разуме… Именно они есть плод его воображения, и именно их он изливает, претворяя в жизнь свой замысел. Аллах всесильный, дано ли будет мне, несчастному, когда-либо такое же умение?..»