Луна днем - Виктор Викторович Конецкий

крутила, и он не знал — день или ночь на воле. Очень страшно было. Очень. Он сидел скорчившись, совсем один, в занесенной снегом машине. Мерещилась всякая хреновина, и вдруг закричал, запричитал. Не хотелось умирать. И плохо одному.

Машины в их колонне сразу потеряли друг друга... Еще было страшное, когда вдруг заработал снегоочиститель. Черт его знает, как он включился. Но вдруг, стал ползать по стеклу взад и вперед черный жук.

А зачем он тогда поехал? Почему? Дурак! Такой же, как и сейчас дурак. Их было восемь машин в колонне. Везли помпы на Укамский золотой прииск. На прииске затопило шахту. Им сказали, что надо ехать, что срочно нужны помпы. Они поехали, хотя и слепому ясно было, что вот-вот начнет бить пурга. И засели. Не успели проскочить.

В конце третьих суток стало чуть стихать, и их нашли самолеты. Самолеты искали их и раньше, но разве в пургу найдешь?

Когда до сознания дошло, что где-то гудят самолеты, моторы, так сразу и силы хватило выбраться из кабины.

Над самыми-самыми сугробами, весь в снежных вихрях, качаясь, как пьяный, летел ПО‑2. Бояриков заплакал, замахал руками. Если самолет летает так низко, наверное, летчики пьяные. Иначе не может быть, иначе — страшно.

Эти летуны искали их все эти трое суток — в кромешной тьме и морозе. Вот это ребята, вот это работенка! Не то что шоферить...

Встречный ветер на крутом повороте отстегнул ватный утеплитель с капота и швырнул его на ветровое стекло. Бояриков от неожиданности вздрогнул и выругался. Пришлось опять останавливаться.

Бояриков вылез, пиная скаты унтами, обошел вокруг машины. Только после этого закрепил утеплитель.

От курева и бессонницы во рту было противно. Бояриков черпнул снега с обочины, пожевал его. Дурной вкус не проходил. Бояриков еще раз лягнул каблуком передний скат и сорвал пучок хвои с ближней сосны. Потом потер лицо снегом и влез в машину.

С полминуты он сидел закрыв глаза, — жевал сосновые иглы. Они были обледеневшие, душистые.

Наконец, не открывая глаз, нащупал рычаг скоростей и тронул машину. Теперь глаза пришлось открыть.

МАЗ взревел, и они опять понеслись вперед, приминая свежий снежок.

Дорога сузилась еще больше. Ветки лиственниц то и дело били по смотровому стеклу и крыше кабины.

Бояриков жевал сосновые иглы. Это полезно: витамины. В Заполярье обязательно надо есть витамины.

Да, так и нашли их тогда летуны...

Однажды, уже здесь, в Сибири, он вез в Падун на строительство перемычки фотографа и рассказал ему про тот рейс в пургу на Укамский прииск. Фотограф вдруг рассердился и сказал, что летчики никогда не поднимаются в воздух выпивши, а если ПО‑2 качался, то это из-за воздушных потоков, которые особенно сильны низко над землей.

— Что ты, фотограф, знаешь о жизни? — спросил Бояриков. — Запомни: трезвому слишком страшно летать, когда собачит пурга и совсем не видно земли!

 — Они летели к тебе на помощь, — сказал фотограф. — И ты просто глупый человек, если думаешь, что они были пьяными. Ты серый человек. Ты не веришь в людей, в их благородство.

Тогда Бояриков обиделся и остановил машину.

— Вылезай — приехали! — сказал он.

Это было где-то на глухом участке, в тайге, но фотограф не стал ругаться и вылез. Боярикову стало стыдно, но он все-таки уехал. Правда, он знал, что следом идет другая машина и подберет фотографа.

В тайге нельзя просто так бросать человека...

Вот и Медвежий ручей. Почему он и в морозы не замерзает? Красивая тут пойдет сейчас природа, только держись!

Бояриков остановил машину, отцепил ведро из-под кузова и пошел за водой.

Он шел по узкой дорожке в снегу — большой, тяжелый, в унтах и ватнике, в старом танковом шлеме.

Вокруг стыла на предутреннем морозе тайга. Она раскинулась широко — по сопкам и лощинам — от востока, где начинало рыхлеть и светлеть небо, до запада, где низкие тучи хранили на себе слабый отблеск электрического зарева. Там, на западе, и днем и ночью работали на Ангаре люди: крушили лед, опускали на дно реки огромные ряжи — делали перемычку для самой большой в мире ГЭС — Братской.

Бояриков залил воду в радиатор. Остатки плеснул на мотор. Столб пара поднялся в воздух и долго не рассеивался.

Потом с востока, где медленно начинали рваться тучи, дохнул морозный ветерок, и пар холодными каплями осел на капот МАЗа.

— Ну, напился? Доволен? — спросил Бояриков. — Тогда поехали. Горку нам надо еще одолеть и — все.

Колеса опять стали наверчивать километр за километром. Впереди все круче и круче задиралась к небу дорога. Потрескавшиеся каменные глыбы то и дело стали показываться на ее обочинах.

Теперь Бояриков ни о чем не думал, кроме этой дороги, которую пробили бульдозеры сквозь таежные завалы и каменистые осыпи, дороги, то разбитой сотнями колес, то гладкой на камнях и скользкой от налетов свежего снега.

Теперь Бояриков ничего не слышал, кроме натужного воя мотора, скрежета в коробке скоростей и позвякивания изоляторов в кузове.

Справа расступились деревья, стометровый откос упал вниз — к самому льду Ангары. Начинался самый крутой и опасный участок трассы.

— Давай, давай, давай, старик, — подбадривал Бояриков машину. Он говорил эти слова негромко, шепотом. МАЗ с натугой, задыхаясь, полз возле самых пней, ограждающих бровку дороги. Бояриков тоже напрягся, грудью давил на баранку, привычными толчками перекидывал рычаг скоростей, помогая машине. Но она ползла все медленнее.

Снег! Снег виноват. И на левом заднем скате стерлась больно сильно покрышка. А может, просто устал? И он устал, и машина... Ну, ну, капельку еще... Какой обрыв крутой... «Пересеченная местность» называется...

Что-то заскрипело под колесами, и машина пошла увереннее. Гарь, шлак скрипит. Позаботилась чья-то добрая душа. Ну, тогда-то что... Теперь пустое...

Уже заметно светало, когда Бояриков затормозил возле фанерного домика — прорабки шестого участка. Выцветший лозунг висел над окнами домика: «Строители, первыми на линии закончим объем капитальных работ!»

Никого не было около прорабки. Видно, все еще спали.

Бояриков покружил вокруг своего МАЗа, пиная скаты каблуками. Баллоны держали воздух хорошо. Пар опять вился над мотором. Бояриков заглянул в кузов. Все изоляторы были целы. Тогда он спустил воду из радиатора, и грузно ступая по замусоренному снегу, пошел к ближней жилой палатке.

Старуха истопница, кряхтя, села на топчане, когда он