Дракон и роза - Роберта Джеллис

После семи месяцев споров граф Оксфорд, чьи связи и власть были гораздо большими, чем у Котени, убедил своего Йоркского тюремщика, что Ричард Глостер – монстр, и что Генрих Тюдор – единственная надежда Англии. Тюремщик и узник, которые, несмотря на различие в своем положении, за десять лет совместного заключения превратились в закадычных друзей, сбежали в Париж. В фундамент правления Ричарда в Англии был вбит еще один клин.

Однако с приобретением Оксфорда маятник достиг своей наивысшей точки и двинулся назад. У Ричарда появилось время заняться податливой вдовствующей королевой, и она слала одного курьера за другим своему столь же легкомысленному сыну, Дорсету. Не видя никаких признаков движения в пользу Генриха при французском дворе, Дорсет легко дал себя уговорить, что его будущее связано с Ричардом. Со свойственными всем Вудвиллам неблагодарностью и неверностью Дорсет ночью бежал из Парижа и поехал к побережью. Его поступок не остался незамеченным Генрихом. Дорсет множество раз проявлял свое беспокойство и намерения. Джаспер помчался за ним следом и привез его обратно, прежде чем новость о его бегстве могла выйти наружу и наделать вреда. Следуя строгим указаниям Генриха, Джаспер улыбался и говорил приятные вещи, но его глаза горели желанием убить Дорсета, который покорно возвращался, бормоча жалкие оправдания и уверения в преданности.

Генрих оторвал взгляд от окна и перевел его на разложенные на столе бумаги, но буквы расплывались от накатившихся слез. Дорсет был первым; но вскоре за ним последуют остальные. Его люди устали жить в ссылке и в бедности; надежда, которой они жили, требовала поддержки, а их моральный дух падал. Наемники уже давно были распущены: у Генриха не было денег, чтобы платить им. Англия была охвачена недовольством, но некому было превратить это недовольство в активное восстание. Если он высадится в Англии сейчас, – думал Генрих, – они обязательно проиграют, как проиграли, когда их поддерживал даже такой человек, как Бэкингем. Однако если он сейчас не двинется, то вскоре вообще останется без поддержки.

– Мне страшно, – прошептал Генрих, – о, как мне страшно. Если я проиграю, я умру.

Слово повисло в воздухе, и Генрих обдумывал его с медленно нарастающей злостью. Если бы Эдвард оставил его в покое, он никогда не угрожал бы ему, и, может быть, смог бы добиться его доверия. Если бы Ричард позволил сыну Эдварда править и избежал бы искушения устроить кровавую бойню английскому высшему дворянству, он бы женился на Анне Бретонской и мирно жил. Что за жизнь оставили ему люди Йорка? Даже если он откажется от своего права на престол, перестанет ли его преследовать Ричард? Лучше умереть, чем жить в страхе. Генрих открыл дверь в прихожую и сказал слуге, чтобы он пригласил к нему членов его совета.

– За исключением Дорсета, – добавил он задумчиво. Он с чувством расцеловал Джаспера и начал:

– Джентльмены, нам здесь нечего больше делать. Пока мы будем околачиваться в Париже, герцог Орлеанский и регентша будут блокировать друг друга и ничего не сделают. Еще важнее то, что дух людей упал, и надежды оставшихся в Англии слабеют. Настало время рискнуть всем, поскольку скоро нам нечем будет рисковать. Таким, по крайней мере, мне видится положение дел. У кого-нибудь из вас есть основания полагать иначе?

Брэндон, Котени, Пембрук и Оксфорд с облегчением вздохнули. Переговоры им давно действовали на нервы. Пойнингс, Эджкомб и Гилдфорд одобрительно пробурчали. Говорил один Фокс.

– Я полагаю, что если вы начнете действовать, милорд, то мы получим некоторую помощь со стороны французов. Не ту, что нам хотелось бы, – мы ее никогда не получим, – но все-таки.

– Деньги? – разом спросили Гилдфорд и Эджкомб.

– О, да. В этом отношении наши дела обстоят не лучшим образом, – Генрих показал рукой в сторону заваленного счетами стола.

– Я могу заложить мои земли, – предложил Оксфорд. – Поскольку они сейчас не мои, за них много не выручишь, но какой-нибудь банкир наверняка рискнет несколькими тысячами крон.

Генрих улыбнулся.

– От тебя не часто услышишь слово, Оксфорд, но ты всегда говоришь по делу.

Дальше обсуждать было нечего. Все принялись стаскивать с себя все, что у них было ценного и складывать вещи на стол. Генрих знал, что зимние меха, их гардероб, все, за исключением оружия и доспехов, вскоре попадет в руки ростовщиков, и его скудная казна наполнится монетами.

– Я соберу с людей все, что смогу, – предложил Гилдфорд.

Фокс облизнул свои тонкие губы.

– Вы можете рассчитывать на двадцать тысяч ливров с моей стороны. У вас есть друзья, милорд, а мы, священники, – улыбнулся он, – специалисты по вымогательству.

– А я думаю, что смогу получить столько же или больше с французов, – сказал Генрих.

– Каким образом? – спросил Джаспер. – Минуту назад ты говорил, что от них больше нечего ждать.

– Бесплатной помощи больше не будет. Эти деньги будут одолжены под надежные гарантии.

– Бога ради, что у вас еще осталось незаложенным?

Генрих тихо рассмеялся.

– Дорсет.

Увидев общее непонимание, он снова рассмеялся.

– Он – лучший залог. Если мы потерпим неудачу, Ричард захочет получить его обратно, чтобы не вызвать новых осложнений со стороны вдовствующей королевы, и он погасит заем. Если мы добьемся успеха, мне придется выкупить сводного брата моей жены. – На лице Генриха промелькнуло выражение неприязни. – Ему неприятен мой брак с Элизабет Йоркской, но это путь к трону и он знает, что должен следовать по нему.

– О, да, – кивнул Фокс. – Я смогу отлично обыграть вашу идею. Предоставьте это мне, милорд, и я сделаю то, о чем вы и не мечтали, сталкивая эти две группы.

– Тогда в следующий понедельник мы отправляемся в Руан собирать флот. Бурчье останется сторожить Дорсета до тех пор, пока мы не получим французского золота. После этого нам не придется о нем беспокоиться. Французы сами будут следить за своим залогом.

План осуществлялся достаточно гладко, хотя Фокс остался в Париже, чтобы выскрести из него все до последнего пенни и вынюхивать новости по делу Генриха. Суда были зафрахтованы, и Генрих со своими людьми был готов погрузиться на них в Орфлере.

На сумрачном севере Англии жизнь Элизабет была такой же несчастной, как и у Генриха. Хотя ужас, от которого она раньше цепенела, со временем стал отдаваться лишь холодком в ее сердце, ее стали все более тяготить скука и одиночество. Ее мягкая и впечатлительная натура взывала к дружескому лицу; ее ум требовал возбуждения. Даже в аббатстве были люди, с которыми можно было поговорить; ее, например, часто посещали священники и беседовали с ней о музыке и книгах. Наконец, когда до короля Ричарда стали доходить рапорты смотрительниц о том, что Элизабет чахнет от тоски, ей разрешили немного пообщаться с внешним миром. Время от времени к ней приходил священник или монах, чтобы прочесть проповедь о воле Божьей и о благостном смирении перед ней. Однажды свидания с ней попросил брат в миру, который принес связку книг и письма от вдовствующей королевы. После того как в письмах и книгах не было обнаружено ничего предосудительного, молодого человека пропустили к Элизабет. Ее прислуга осталась наблюдать за ней. Эти женщины ничего конкретного не подозревали, а просто были проинструктированы слушать все разговоры Элизабет.