Амулет Паскаля - Ирен Роздобудько

„Ничего, поеду завтра!“ — решил Принц, садясь в лимузин. Весь день он вертелся как белка в колесе. Наконец наступила ночь, и его оставили в покое.

„Завтра незамедлительно возьму билет и поеду на ту станцию, — думал Принц. — Кстати, как она называется? Три улитки? Три зонтика? Три медведя?..“ Он уснул, так и не вспомнив названия.

С тех пор пролетели месяцы…

Каждый день Принца ждали новые балы, встречи и приемы.

Каждый вечер он пытался вспомнить название маленькой станции.

Каждую ночь ему снился один и тот же сон: фигурка с золотистыми косичками посреди заснеженной равнины. Ветер дергает ее за платок, играет алыми лентами, сбивает с ног. А он, сильный и решительный, вышибает двери, соскакивает на полном ходу с поезда, бежит ей навстречу, широко раскинув руки, и ему совсем не холодно в тонкой кружевной сорочке…»

Порывшись в других письмах, мы написали о беседе двух кружек, о морковке, которая вообразила себя женой кролика, о шерстяной нитке, полетевшей вслед за ветром, о медведе, который стал кондуктором в троллейбусе, о продавщице мороженого, которая родила почтовый ящик, о…

Я с сожалением заметила, что писем больше нет.

Но за окном уже на полную катушку светило солнце. А мои глаза были будто свинцом налиты. Я мысленно вставила в них спички и сгребла все написанное. Пусть оценивает!

Душ. Прозрачный балахон. Круассаны — в мусорном пакете. Все, как всегда. Пошла.

5

Пока спускалась вниз, китайские воздушные колокольчики в моей голове превратились в военный набат и пытались проломить висок. В стекле картины отразилось мое лицо — оно было помятым и пожелтевшим, как простыня в третьеразрядном доме терпимости.

Если мсье сегодня задаст свой коронный вопрос — о том, как мне спалось, — ему не позавидуют и раки, которые где-то зимуют!

Я вошла в обеденный зал. Как всегда, старик сидел во главе длинного стола. Мне так хотелось спать, что показалось — пока дошла, одолела километров пять. В одной руке держала кувшин с вином, под мышкой — письма.

Стала за спиной, мастерски (ведь уже научилась) наклонила хрустальный кувшин, и… большое красное пятно расползлось по белоснежной скатерти.

Рука, как оказалось, хорошенечко дрожала. Мсье, как воспитанный человек, и глазом не моргнул. Промокнув салфеткой колени, переместился на другой стул и сказал:

— Сегодня у меня ответственный день, это знак, чтобы я не пил.

— Видите, мсье, я и тут вам угодила… — сказала я.

— Садитесь, госпожа Иголка! Вы едва держитесь на ногах.

— Да. Я не сплю уже вторые сутки! — гордо сообщила я. — То читаю, то пишу. И ничего в этом не понимаю. Нельзя ли мне поменяться местами с матушкой Же-Же? Я бы вам сварила борщ…

— Да, вид у вас нездоровый, — сочувственно покачал головой мсье. — Но, поверьте, скоро у вас будет прекрасный сон и хороший аппетит.

Он протянул руку, указывая на листки под моей мышкой:

— Вижу, что вы потрудились…

Я протянула ему письма. И сложила руки на коленях. Не очень-то приятно, когда тебя вот так экзаменуют.

Я налила себе остатки вина и наблюдала, как мсье погрузился в чтение.

Не была уверена, что это — именно то, на что он рассчитывал.

Интеллектуальные пытки продолжались минут сорок. Затем он оторвался от бумаг и посмотрел на меня.

И его лицо снова поплыло перед глазами, как тогда, в первый раз. Глаза, эти маленькие «земные шарики» с параллелями и меридианами, засветились молодостью и снова застлались туманом. Я почувствовала укол в сердце: оказывается, я привыкла к нему, не просто привыкла — полюбила. Как жить потом без этих насмешливо-ласковых глаз и убийственной иронии? Потом я подумала: хорошо, что в контракте не указаны даты!

А еще подумала: собственно, что это за настроение, почему оно такое, будто я сижу на собранных чемоданах!

Мсье Паскаль прервал долгую паузу:

— Ну вот видите, хитрунья, а говорили, что это — не ваш блокнот…

Я ожидала всего что угодно — только не этой фразы!

От неожиданности выплеснула на свою шифоновую накидку остатки вина. Снова — кровавое пятно… Уже второй раз…

Я выхватила из рук мсье бумаги и, не сказав ни слова, выскочила из комнаты. Я бежала по лестнице, как безумная. И — будто оставалась на месте, ноги стали ватными. Или это чертова лестница растягивались передо мной! Портреты, кабаньи и оленьи головы, рога, ружья, канделябры, опять — портреты. Один виток закончился, я едва ползла по второму, и в голове моей звенели колокольчики. Наконец добралась до комнаты, стала выдвигать все подряд ящики. Куда я его засунула? Ага. Вот. Есть…

Я села на кровать и отдышалась. Разложила свою писанину. Раскрыла зеленый блокнот на середине… Впилась взглядом сначала в одно, потом в другое… Голова раскалывалась. Это была уже не голова, а яйцо, которое изнутри долбил цыпленок: цок-цок-цок. Сейчас развалится и из него появится монстр-мутант. Я заплакала. Море размывало строки — в одном и другом.

Одинаковые строки! С похожим наклоном, с загогулистой «а», с широким и незамкнутым «о», с кривой черточкой над «й»… Чтобы заметить это, не надо быть криминалистом!

Я перекатилась по кровати, и красные пятна от вина на моей накидке отпечатались по всей простыне. Я валялась как выпотрошенная рыба в собственной крови. И ничего, совсем ничего не могла понять.

Сколько это продолжалось? Час? Два?

Я еще раз полистала блокнот… Потом решительно встала, натянула старые джинсы, которые с трудом нашла под охапкой местных шмоток. Хорошо, что не выбросила футболку, в которой приехала. Я пыхтела, как поезд, набирающий скорость. Я больше не позволю издеваться над собой!

Видно, здесь все же установлены камеры наблюдения, и это милое шоу транслируется на весь мир. И то, как я стригу ногти, и… все такое прочее. С Иваном… А потом идет реклама: «Зубная паста „орал-би“ — лучшая в мире!»… Как остроумно! Ненавижу!

Я хлопнула дверью так, что за ней что-то упало. Возможно, соскользнул с окровавленной кровати тот зеленый блокнот… Или рыбьи кишки с бриллиантовым обручальным кольцом внутри.

Ненавижу!!!

6

Я рванула двери так, что они распахнулись и с обеих сторон ударились о стены. И замерла. Застыла на пороге в боевой стойке.

Мсье Паскаль сидел в кресле, закинув ногу на ногу.

Он был в смокинге.

В белой рубашке.

С черной бабочкой.

С лакированной тростью.

В черных лакированных туфлях.

Ну, вылитый Роберт де Ниро!

И смотрел на меня, высоко запрокинув голову.

Взглядом энтомолога.

7

Я смутилась. Даже ноги сами собой подкосились в глубоком реверансе. Нет, скорее всего — просто заболели и подкосились.

Мсье Паскаль улыбнулся.

— Ну? Что я говорил!

Тон был такой же — ироничный, весело-насмешливый — «наш», но я не смогла подыграть, как прежде.

— Мсье… — сказала я, приближаясь на дрожащих ногах. — Мсье Паскаль, я живу здесь почти год и за все вам очень благодарна. Но в последнее время…

Я хотела задать уйму вопросов, которые этот чертов цыпленок настучал в моей голове. Но он рассмеялся, перебивая меня:

— Год? Вы сказали — год!

— Год или полтора, какое это имеет значение!

— Восемь дней, дорогая моя, восемь дней! Это только девятый… И он подходит к концу… Все позади, госпожа Иголка, все позади…

«Конечно… — пронеслось в голове. — Конечно… Этот любезный господин хочет сказать, что я способна трахаться на второй день знакомства, хлестать виски — на третий, одновременно заводить и терять друзей — на четвертый, а мастерски писать — на седьмой?!!! Супер!»

— Теперь я должен вас отпустить.

— Но, мсье, я не сыграла в амулет!

— Вам не нужно играть. Я вам его просто подарю. На добрую память.

— То есть вы вот так, прямо сейчас хотите от меня избавиться?

— Нет. Но я вижу, что тут вы себя исчерпали. Недаром же вы сейчас пришли в дорожной одежде.

— О, мсье, я просто разозлилась. Извините. Я могу надеть любое из платьев! И матушкин фартук в придачу!

— Это неслучайно. Будем прислушиваться к знакам судьбы, госпожа Иголка…

У меня больше не было аргументов.

— Если так, то объясните мне все: про блокнот, про детские письма, про год, который длился «восемь дней». Вы же не хотите, чтобы я умерла от любопытства!

— Конечно… Конечно… — задумчиво пробормотал он. — Я все-все объясню. Минуты через три-четыре. А теперь у меня для вас сюрприз. Я уверен, что он вам понравится.

Мсье открыл дверь, и вошел Иван-Джон. Растерянный и печальный.

8

Дальше все понеслось таким галопом, что я только глотала воздух разинутым ртом. Ритм общения ускорился настолько, что я начала задыхаться.