Дмитрий Донской - Борисов Николай Сергеевич

В такой ситуации постройка новой московской крепости выглядела вполне естественной мерой предосторожности для защиты «русского улуса» в случае нападения Литвы. Во всяком случае, Иван Калита сумел убедить в этом хана Узбека и тот разрешил строительство.

«Пожар способствовал…»

Простояв 25 лет и ни разу не испытав нападения неприятеля, Кремль Ивана Калиты сильно пострадал от страшного московского пожара 1365 года. Красноречивый рассказ об этом бедствии выделен в летописи особым заголовком — «О великом пожаре». Приводим его по тексту Рогожского летописца.

«Того же лета бысть пожар на Москве, загореся церковь Всех святых и от того погоре весь град Москва, и посад, и кремль, и загородие и заречие. Бяше ботогды было варно (жарко. — Н. Б.) в то время и засуха велика и знойно, еще же к тому въстала буря ветренаа велика, за десять дворов метало головни и бревна с огнем кидаше буря; един двор гасяху людие, а инуда чрес десять дворов и в десяти местех огнь загорашется, да тем людие не возмогоша огня угасити, не токмо не могли дворов и хором отнимати, но и имении своих ни кто же не успели вымчати и прииде пожар и погуби вся и поясть я огнь и пламенем испепелишася. И тако въ един час или в два часа весь град без останка погоре. Такова же пожара преже того не бывало, то ти словеть великы пожар, еже от Всех Святых» (43, 80; 72, 381; 42, 4).

Летописец не случайно выделил летний пожар 1365 года из длинной череды пожаров, опустошавших средневековую Москву. Это было нечто феноменальное по своей разрушительной силе — известное науке редкое природное явление, своего рода «огненный шторм». Длительная и сильная жара раскалила землю. Пересохшее дерево построек вспыхивало от малейшей искры. Там, где начинался пожар, сильный ветер, вызванный ускоренной циркуляцией горячего воздуха, раздувал огонь с силой кузнечных мехов и разносил далеко вокруг. Погасить неистовое пламя обычными средствами было практически невозможно.

То, что вполне понятно современному ученому, было грозным и таинственным событием для москвичей той далекой эпохи. За какие-то два-три часа их родной город исчез в языках яростного и неугасимого пламени. Это напоминало расправу Всевышнего с Содомом и Гоморрой. Оставшиеся в живых должны были покаяться и начать новую жизнь.

Странно, что, оплакивая пропавшее в огне имущество, летописец ни слова не говорит о человеческих жертвах. А их в таком страшном пожаре, конечно, было немало.

(В русских летописях вообще много непонятного с точки зрения современного человека. При всём многообразии работ, посвященных русскому летописанию, ключевой вопрос — о цели летописной работы и, соответственно, о принципах, которыми руководствовался летописец при отборе материала, — по существу, так и не имеет ответа. Нет и четкого представления о личностном своеобразии каждого летописца. Ведь в любом деле есть мастера и подмастерья, творцы и ремесленники, труженики и лентяи. Одни смотрели на свой труд как на высокое служение, а другие — как на скучное и утомительное «послушание». В пестром смешении ранних и поздних текстов можно заметить страницы, которые летописец писал словно через силу, превозмогая лень и глубокое равнодушие.)

Первым делом москвичи занялись восстановлением своих уничтоженных «великим пожаром» 1365 года домов. Но до тех пор, пока город не имел надежных стен, эти дома в любой момент могли стать легкой добычей для любого врага. А их у Москвы в ту пору было немало. И лучший способ защиты от них был в нападении. Таким образом, проблема стен незаметно вырастала в проблему нового политического курса, новой стратегии. Выработкой этой стратегии Москва была обязана тогдашнему главе боярского правительства, опекуну и воспитателю князя-отрока Дмитрия — митрополиту Алексею.

Митрополит Алексей — одна из самых ярких фигур в истории Русской церкви.[1] Выходец из среды московского боярства, Алексей (в миру — Алфер, Елевферий) в юные годы увлекся идеями монашества и принял постриг в московском Богоявленском монастыре. Благодаря своим незаурядным способностям, а также семейным связям он со временем стал доверенным лицом митрополита Феогноста (1328–1353), его владимирским наместником. Возведя Алексея в сан епископа, Феогност по просьбе московских князей стал хлопотать в Константинополе относительно его дальнейшей карьеры. Сыновья Ивана Калиты хотели видеть Алексея в качестве преемника Феогноста на митрополичьей кафедре. Это желание осуществилось. В 1354 году Алексей вернулся на Русь из Константинополя уже в новом качестве — главы всей Русской церкви.

Патриархия хотела видеть Русскую митрополию единой. Однако Алексею не удалось сохранить под своей властью православные епархии на землях, подвластных литовскому князю Ольгерду и польскому королю Казимиру. Логика политического противостояния была неумолимой. Там его считали ставленником Москвы и явным врагом. Отважный иерарх попытался явочным порядком отстаивать свои права, но был схвачен и взят под стражу.

Проведя год или два в литовской темнице (1359–1360), Алексей бежал и при помощи своих доброхотов вернулся в Москву. Отныне он отказался от попыток соединить под своей властью распавшуюся митрополию Киевскую и всея Руси и стал всецело московским митрополитом. Осыпаемый упреками и проклятиями, он, не раздумывая, использовал «меч духовный» для давления на политических противников Москвы. Константинопольский патриарх слал на Русь одну следственную комиссию за другой и даже хотел лишить Алексея митрополичьего сана, но в итоге решил не связываться с ним и его влиятельными покровителями.

В 60-е годы XIV века митрополит Алексей был фактическим главой московского боярского правительства. В отрочестве Дмитрий смотрел на мир глазами святителя. Именно митрополит внушил Дмитрию мысль о его особом призвании, о его личной и прямой ответственности перед Богом. Это мировоззрение напоминает то аскетическое и вместе с тем мессианское настроение, которое юный Иван Грозный усвоил под влиянием митрополита Макария и протопопа Сильвестра.

Всеобщая трудовая повинность

Ситуация, сложившаяся в Москве и вокруг нее летом 1365 года, была, пожалуй, самой сложной с тех пор, как митрополит Алексей стал у кормила московской политики.

Лишенный стен город напоминал улитку без раковины. Эту «раковину» нужно было срочно воссоздать. Но строительство такого масштаба требовало много людей и много денег. А между тем численность населения Москвы резко сократилась из-за свирепствовавшей тогда по всей Северо-Восточной Руси эпидемии чумы. Страх перед гибельной заразой заставил многих москвичей бежать из города и искать спасения в глухих деревнях.

К этим потерям добавились жертвы «великого пожара».

Впрочем, Москва и без этих убытков отнюдь не походила на многолюдный и плотно застроенный каменными домами европейский город. По очень оптимистической оценке М. Н. Тихомирова, «московское население в 1382 году надо исчислять… в 20–30 тысяч человек» (318, 94). Заметим, что между началом строительства крепости (1367 год) и нашествием Тохтамыша (1382-й) прошло 15 относительно благополучных лет, когда население Москвы неуклонно увеличивалось. Соответственно, в 1365 году в Москве, по-видимому, проживало лишь несколько тысяч человек.

Итак, Москва не имела ни людей, ни денег для большого строительства. Но и медлить с восстановлением Кремля было нельзя. Опасность грозила со всех сторон. Беззащитностью Москвы могли воспользоваться и беспокойные суздальские братья Дмитрий и Борис Константиновичи, и давние враги Москвы тверичи во главе с молодым и дерзким князем Михаилом Александровичем, и знаменитый воин литовский князь Ольгерд, и захвативший власть в Сарае хан Азиз-Шейх, легитимность которого (а вместе с ней и право получения дани) московский князь не хотел признавать (264, 128).

Задача казалась неразрешимой. Но московская знать, сплотившаяся вокруг митрополита Алексея, оказалась на высоте положения. На вызов безнадежности был найден ответ веры…