Страсти Евы - Анна Пань

Гавриил Германович возвращает мне зеркальную улыбку.

− За кем же вы шпионили? − как гром среди ясного неба звучит его вопрос.

У меня язык прилипает к гортани, но интуиция вовремя оповещает − провокация, предпосылкой послужил «евротур» на Хэллоуин.

− Э-э… мы встретили Никиту и попросили показать пищевой блок. Он был занят, поэтому мы самостоятельно отыскали столовую и пообедали.

Гавриил Германович пытает меня проверяющим взглядом, но выбить признание у него не получается. С чувством победителя я осознаю, что поднаторела в сокрытии собственных эмоций.

Гавриил Германович стряхивает часы на запястье и, кинув недовольный взгляд на время, начинает торопливо складывать принесенную Аленой папку документов в кожаный портфель.

− Я провожу тебя до парковки, Ева. А то мало ли что…

Глава 7. Заговор

Небесное полотно над чешскими землями сегодняшней морозной ночью умелая рукодельница кропотливо расшила триллионами судьбоносных бисеринок. В отрочестве я любил забираться к сверкающему небу на осажденную горгульями крышу замка и в неповторимом сюжете переплетенных между собой судеб искать собственную жизнь, рожденную под счастливой путеводной звездой. Созвездия мне так ярко улыбались, что просто быть того не могло, чтобы они были несчастны.

Моя черная полоса стартовала уже в юности. Нередко я сносил наказания розгами от отца и под открытым небом часами философствовал о вечном: добре и зле. Одним недобрым днем после очередного унижения я обратился к небожителям и попросил у всевидящих звезд указать мне путь, куда бы я мог свернуть, чтобы познать счастье. Однако с зарей я познал, что у звезд есть оборотная сторона. С того дня я больше не взбираюсь на крышу и не вопрошаю небо об исторических перекрестках, потому что тем утром я свернул «не туда» и обрек себя на вечное проклятие.

В нефигуральном смысле «поворот не туда» мне не грозит, поскольку пролегающий путь в родовое имение изъезжен вдоль и поперек. Вот и сейчас я мчусь на «Хаммере» по булыжному мосту над темной гладью широченного глубоководного озера навстречу порывистому ветру, злящему огненные языки факелов при въезде в имение. От облагороженного ландшафта с трехсотлетними садами и водоемами до воплощенных в архитектурные канонады задумок почитаемых зодчих рубежа XV− XVI веков − в имении царит мрачный дух помпезной готики. Коронованный острыми шпилями замок в лунном свете оставляет неизгладимое впечатление страха и власти. Подтверждает нашу династическую значимость штандарты с фамильным гербом − символ господства рода Гробовых в Ордене.

В привычно сумрачном настроении я бросаю лакею ключи от машины. Под моими итальянскими туфлями хрустит свежий наст снега. В трудовые будни я неизменно при всех своих регалиях делового стиля: сшитый на заказ костюм стального цвета, белая сорочка, черный шелковый галстук и платиновые запонки с агатами.

− Ожидай меня в гостевой спальне, − заезженной фразой велю я своей спутнице, не интересуясь ее ответом. − Петр проводит тебя.

По импозантной черной лестнице мы в тишине поднимаемся на второй этаж. В темном сиянии каждого сантиметра мраморной композиции отражаются наши лица, крича о ежедневном труде полусотни выдрессированной обслуги. На лестничной площадке наши пути расходятся. Я шествую до конца галереи сквозь строй античных скульптур творцов эпохи Возрождения под покровительством хрустальных люстр, утопающих в скромной лепнине крестовидных сводов. Моим конечным пунктом становится роскошно обставленный конференц-зал − место сбора первых лиц династии Гробовых и нашего близкого окружения.

У окна замер Герман − мое универсальное обращение к тому, кто сорок шесть лет назад оплодотворил матушку. Устремленный к морю взгляд уносит его вдаль собственных амбиций. На его бледной коже играют огненные тени, отброшенные не то пламенем камина, не то костром алчной души. Самолюбие его тешит подвешенный за толстую серебряную цепь медальон с крупным переливающимся сапфиром − один из двенадцати медальонов мироправителей.

− Сантьяго вновь опаздывает, − холодно указываю я глазами на пустующее кресло. − У меня такое ощущение, что он умудрится опоздать даже на собственные похороны.

Герман извергает похоронный смех и подходит к ультрасовременному мембранообразному экрану.

− Мироправитель Гробовой Герман Львович, − как строчку из священного писания, произносит он свое имя.

По тончайшей поверхности мембраны проходит рябь.

− Мироправитель Филипп Сантьяго, − вызывает он, и на экране возникает силуэт низкорослого лысоватого мужчины латиноамериканского происхождения. − Поторопись, Филипп. Совещание без тебя не начнется.

Без предварительного стука в конференц-зал заходит отлучившийся на разговор по телефону Михаил. Я обмениваюсь с кузеном рукопожатием и бросаю раздраженный взгляд на часы. Я скрупулезен, обстоятелен и не терплю опозданий, поэтому, когда наконец-таки заявляется припозднившийся мироправитель Филипп Сантьяго, я дико хочу перескочить через переговорный стол и вытрясти из него всю душу.

Сантьяго взят в кольцо четырех часовых, к его руке наручниками пристегнут стальной кейс. Он почтительно кивает всем нам в знак приветствия, но движение скорее подразумевает прислужливый поклон.

Герман вынимает из кейса футляр, и желваки на его остром лице приходят в подвижное состояние.

− Отличная работа, Филипп, − вознаграждает он его похвалой, но блеклые глаза не отрываются от любования пузырьком с красной жидкостью.

«Какого черта здесь делает образец F-вируса?!» − с жирным знаком вопроса я вскидываю глаза на Германа, всеми демоническими силами отговаривая себя от желания четвертовать Сантьяго.

− У меня везде глаза и уши, Гавриил, − с показным равнодушием в голосе отвечает на мой немой вопрос Герман. − Не будь так самонадеян. То, что я руковожу автономной Зоной № 13, еще не значит, что я не в курсе дел Ордена и твоих дел.

Он рассыпается стокатным смехом.

− Что-то ты, Гавриил, как будто язык проглотил.

Ценой неимоверных усилий я все же заставляю свое лицо обрести бесстрастность.

− Вот уж не думал, что ты мне не доверяешь, − бросаю я сквозь зубы, опираясь кулаками в стол. − Оказывается, моя лаборатория кишмя кишит гребаными крысами.

− А чего ты хотел, Гавриил? Прошло уже столько времени, но ты так ничего не выяснил по первому делу. Все тянешь и тянешь резину. Может, ты мне палки в колеса вставляешь за спиной?..

В моих глазах вскипают всполохи гнева, шрам на скуле наливается кровью. Я отталкиваюсь от стола, поворачиваюсь и принимаюсь расхаживать по конференц-залу, строго выдерживая линию:

− Да будет тебе известно, что представленный образец F-вируса саморазрушается ровно через двадцать четыре часа. Эксперимент только на стадии разработки. Весьма интересно, что думает по этому поводу «глаза и уши». Что скажешь, Филипп?

Метнув в сторону одеревеневшего Сантьяго острые, как ножи, ресницы, я пронзаю его грозовым взглядом.

Он издает невнятный чавкающий звук:

− В-виноват.

− Какая жалость, − добавляю я в качестве милостыни, снова вдавливая кулаки в стол.

На бледном лице Германа вспыхивают неровные красные пятна ярости. В наступившей тишине мы в упор смотрим друг на друга через длинный переговорный стол.

Между нами не существует понятия «семейные отношения» − бытует обобщенное определение «товарно-денежные отношения». Герман еще и активно применяет на практике фамильный девиз «разделяй и властвуй». Он чурается слов «доверие» и «дружба». Словарная смесь по его шкале измеряется количеством зеленых бумажек, помноженных в эквиваленте на достоинство субъекта. Надо отдать дань смеси Германа: смесь действенная. Продвинутый пользователь собственных установленных законов доказал правоту, заполучив в соратники других мироправителей.

− Начхать! − выходит из себя Герман и, кряхтя, опускается в кресло во главе стола, как усталый от жизни старец, несущий на себе тяжелое бремя власти. − Мне нужна формула целиком. Без нее мы топчемся на месте. Что за поганец увел у нас из-под носа свиток?! Гавриил, когда ты добудешь мне сведения?

− Наберись терпения, − осаждаю я его пыл. − Госпожа Смирнова − Наследница. Ее разговорить не удастся. Тем более нет прямых доказательств, что свиток у них. Курьер был простым человеком, выполнявшим приказ под внушением. Артефактом могла завладеть свора Уилсона.

− Уилсона я беру на себя. На тебе остается сестра Воронцова. Как мы и ранее договаривались, разговори ее с помощью гипноза.

− Залезть к госпоже Воронцовой в мозг я не могу, коль скоро на ней этот долбаный оберег, − бессердечно оппонирую я.

− Так заставь глупую девчонку снять оберег. Затащи ее в постель и оприходуй.

Он вскидывает на меня выжигающий взгляд.