Лучшая из лучших - Алексей В. Мошков

моменты из-за непередаваемого чувства ожидания и предвкушения ощущал себя ребенком, которого родители повели в его любимый магазин за подарком.

Максим испытывал такие эмоции, когда впервые был влюблен. С тех пор прошло так много времени, что он и забыл, как могут воодушевить простые прогулки по городу за ручку. Единственное, о чем можно было немного пожалеть, так это о том, что он уже хорошо знал Амстердам, а ведь ему хотелось свежих впечатлений и открытий. И Фомин искал их и находил.

Почти каждый его визит сюда, как говорила бессмертная Раневская, «был обоссан дождем». Но всякий раз под влажной пеленой скрывалось что-то новое, ускользнувшее в прошлую встречу и припасенное для следующего свидания.

Днем Фомин с Настей неспешно бродили по городу, плавно курсируя от заполненной толпами туристов Музейной площади по узким, едва вмещавшим двух пешеходов переулкам к очередному отрезку набережной. Там их встречала либо уютная кафешка со снующими в фирменных передниках официантами, либо еще одна из бесчисленных скульптур, бронзовой патиной прославлявшая в веках героев местного эпоса.

Вечером жители включали свет в квартирах, зато повсеместно загорались яркие неоновые вывески салонов социально безответственных гражданок и многочисленных баров, отчего город будто становился больше, умножая свое пространство в черном зеркале каналов. А Настя с Фоминым отправлялись на прогулку на речных трамвайчиках, оказываясь в неизведанном, точно открывшемся в новом измерении Амстердаме.

Именно тогда, стоя на верхней палубе крохотного прогулочного пароходика, Фомин увидел то, чего раньше не замечал — вспышки в ее глазах. Вначале ему показалось, что это отсветы уличных вывесок, яркие переливы которых, как маяки, до самого утра заманивали подгулявших туристов.

Но потом необычный блеск ее глаз он увидел еще и еще раз. Такое замечаешь, когда смотришь на темное небо перед грозой, и вдруг его озаряет вспышка молнии. Миг, и небо снова накрывает чернотой. А ты вновь вглядываешься в линию горизонта, боясь пропустить момент. Такая возродившаяся чувствительность удивляла и настораживала Фомина. Ему даже вспомнился старый итальянский фильм, герой которого всегда слышал серенаду, когда влюблялся. Но жизнь Фомина была мало похожа на лирическую комедию. Последний раз это чувство посещало его много лет назад, еще когда, как говорят корейцы, «тигры курили трубки». Перешагнув тридцатилетний рубеж, Максим, как ему казалось, разучился открывать сердце людям, особенно женщинам — эта эмоциональная способность с годами утратила функциональную актуальность и отпала, как хвост у ящерицы, после того как его несколько раз прищемили тяжелой дверью равнодушия и от души потоптались на нем сапогами безразличия.

Нет, обиды не было. Это состояние напоминало злость пополам со страхом, из которых после нескольких циклов самоанализа на выходе получилось нечто новое — душевная глухота. Говорят, в медицинской практике были случаи, когда пациент не хочет принимать излишне суровую окружающую действительность и отчаянно старается от нее закрыться. Мозг понимает команду буквально и отключает один из органов восприятия: человек слепнет или глохнет, не желая видеть и слышать ситуацию.

Можно ли этого добиться в отношении души? Да, достигается тренировками. Когда бойцы в спортзале долго колошматят друг друга по ногам, мышцы ног утрачивают чувствительность. На спортивном сленге это называется «набивка». Если лупить по чувству эмпатии, доверчивость и открытость постепенно сойдут на нет и человек захлопнет свое сердце, поставив на высоком чердаке пулемет, чтоб никто здесь больше не появился.

То же самое было в отношениях Максима с Оксаной: его постоянно грыз странный стыд, что он не позволяет ей подойти ближе, удерживая некую дистанцию. Или же это он самому себе запрещал приблизиться к ней?

Последний день романтического вояжа начался с истошного вопля чайки на террасе хаус-бота. Настя опрометчиво прикормила птичку круассанами и селедкой, и пернатая гостья поведала об открытии новой точки общепита сородичам, которые взяли столовую на заметку и теперь каждое утро отправляли на разведку одного из своих. Вот и сейчас посланец стаи хватал с палубы оставленные там с вечера объедки и громко выражал свое восхищение их вкусовыми качествами.

— Это к тебе, — сказал Фомин, проснувшись от птичьих воплей.

— Я ее прибью, — сонно проворчала Настя.

— Дай чайке рыбу, и она будет сыта один день. Дай ей удочку — она решит, что мы сумасшедшие, и больше не прилетит.

— А чего она так гавкает?

— Потому что голодная как собака.

Настя нехотя вылезла из-под одеяла, накинула халат и вышла на террасу.

Птица сидела на крыше и методично долбила длинным клювом выпирающую оцинкованную трубу печного отопления. «Птица клюет трубу, — Настя изумленно смотрела на эту картину, вспомнив свой сон. — Я думала, дед прикалывается…»

Подошедший сзади Фомин обнял Настю и положил голову ей на плечо, прижавшись к ее щеке.

— Мне кажется, я знаю, зачем она прилетела, — сказал он.

— Я тоже. За селедкой, — отозвалась Настя.

— Не-а. Она зовет в дорогу.

— У нас же рейс только ночью… Целый день впереди.

— Есть еще один пункт назначения.

— Мы куда-то едем?

— Да. Это сюрприз. Тебе понравится, обещаю. Кстати, возьми селедку, там будет много чаек.

Курсирующий по пригородным направлениям поезд с голландским изяществом и немецкой пунктуальностью прибыл на платформу центрального вокзала и моргнул красным глазом массивного буферного фонаря, словно покосился на большое электронное табло с расписанием, чтобы убедиться, что прибыл вовремя. Затем облегченно вздохнул пневматическими механизмами и распахнул двери перед пассажирами.

— Может, все-таки скажешь, куда мы едем? — с детской нетерпеливостью спросила Настя.

— Туда, где должен побывать каждый, кто приезжает в Амстердам, — уклончиво ответил Фомин.

— Заинтриговал по самую макушку. Ну хоть намекни…

— Туда, где можно стоять на берегу и чувствовать соленый запах ветра, что веет с моря. И верить, что свободен ты и жизнь лишь началась. И губы жжет подруги поцелуй, пропитанный слезой.

Настя заинтересованно посмотрела на Фомина, а он ждал, когда снова сверкнет та самая микровспышка, озаряющая глубины изумрудного океана ее глаз.

— Я знаю этот фильм, — задумчиво произнесла она. — Но все равно не понимаю.

— Скоро все сама увидишь, — заверил ее Фомин.

Спустя полчаса поездки, каждая минута которой завораживала неповторимыми видами из окна, то и дело приковывая взгляд к знаменитым