Лабиринты надежд - Мила Бояджиева

Сид блуждал по городу, не думая ни о чем. Он был похож на наркомана, принявшего хорошую дозу: бессмысленный взгляд огромных глаз с затаившимся на самом дне безумным отчаянием.

Он спустился в метро, садился в пустевшие к ночи поезда, выходил на станциях, пробирался через переходы, торчал возле собиравших милостыню калек, присоседился к балдевшим в тесном кружке членам какой-то секты с бритыми головами и нашитыми на грязные балахоны звездами. Потом стоял у края платформы, не отрывал взгляда от блестевших рельсов. На станции, полутемной и пустой, было тихо. Гул приближающегося состава прозвучал для Сида призывом. Призыв звучал все громче, громче… Лязг колес по узким, острым, блестящим рельсам… Сейчас грохот станет невыносимым и он рухнет вниз, превращаясь в куски мяса…

— Эй, парень… — Крепкая рука легла на плечо Сида, встряхнула его и оттолкнула прочь. Сид не поднялся. Скорчившись на холодном, заплеванном кафеле, он заплакал…

А потом был замок. Голубая комната… Кровать с драпировкой в изголовье, распахнутое в сад окно. В огромных листьях каштана шелестел дождь, пахло мокрой травой, лекарствами, чаем… Сид запомнил ощущение странного удовольствия, комфорта, покоя, которых, кажется, он только и ждал на этой земле. Сидевшая рядом пожилая женщина в переднике медсестры вскочила, выбежала за дверь, восклицая: «Пришел в себя! Смотрит!»

Появился седовласый полный господин и другой — тоже крепкий, помоложе, с редкими русыми волосами. Оба светло улыбались, склонившись к Сиду. Седовласый оказался доктором. Русый — хозяином дома — Гуго ди Ламберти. Он называл себя графом, и так же, как госпожа Флоренштайн, старался завоевать симпатию гостя.

— Вам повезло, молодой человек. Если бы не господин Ламберти, все могло бы кончиться весьма плачевно, — сказал доктор. — Но теперь, я надеюсь, дела пойдут нормально. Завтра вы расскажете мне, что произошло, я проведу небольшое исследование… мы постараемся справиться… К счастью, как я понял, беда не в наркотиках, а в некой душевной драме. Вы пережили шок… На ваших глазах случилось нечто ужасное.

Сид кивнул догадливому доктору. Он испытывал чувство симпатии ко всему миру и особенно к столь любезно относившимся к нему посторонним людям. Позже он узнал, что принимал транквилизатор и антидепрессант, помогавшие справиться с потрясением. Кроме того, после удачных сеансов психотерапии и нового увлечения Сида все пошло и вовсе хорошо, просто замечательно.

Гуго ди Ламберти, выслушав от уже вполне окрепшего Сида его историю, сказал:

— В твоей жизни не хватало друга. Пришлось пострадать, чтобы найти поддержку. Я сентиментален, добр, но не позволяю распоясываться мерзавцам. Мой адвокат отсудит у твоего дяди деньги. Кстати, ты знаешь, почему этот синьор делал из тебя идиота? Хм… после семнадцати ты имел полное право вступить во владение состоянием матери. Но если человек душевно болен, то опекун ему совершенно необходим. Соображаешь? — Гуго подмигнул. — Я навел справки: у тебя будет достаточно денег, чтобы снять квартирку и вложить свою долю в какое-нибудь выгодное предприятие. Ну, в общем вести нормальную жизнь. Это первое… — Гуго пристально взглянул на Сида. Они беседовали у камина в старинном, прекрасно обставленном доме. — Хочешь начистоту?.

— Конечно… Я благодарен вам. И я вовсе не идиот.

— Тогда слушай: я не граф. Мои предки были крестьянами, австрийскими фермерами. Я купил это поместье вместе с титулом, когда разбогател. Люблю Италию. Здесь красивые люди и отличные голоса. Знаешь, на чем я зарабатываю?

Сид пожал плечами:

— Брокер?

— У меня студия грамзаписи. Вон в том флигеле. Я делаю звезд. Ну, не совсем больших — хотя бы на один диск. Я умею раскручивать свою продукцию. Расходятся хорошие тиражи. Связи, мальчик, связи… И, конечно, хватка.

Сид подумал, что не сумел бы определить национальность и возраст своего спасителя. Волосы он, кажется, подкрашивал, скрывая седину, а красноватое лицо, изборожденное глубокими морщинами, могло принадлежать и сорокалетнему, и вовсе старику. Но держался Гуго бодро — невысокий крепыш на кривых ногах. Всегда в отличных костюмах, подобранных с большой тщательностью жилетах и обязательно — в шейных платках. Даже запонки у Гуго были особыми — с личной монограммой, с жемчужинами или камнями. Непременно — в ансамбле с жилетом и шейным платком.

— У тебя мать — итальянка… Отлично. Значит, ты хорошо рисуешь, и, как говоришь, даже продавал картины под именем дяди.

— Это он продавал их… Я просто рисовал, писал маслом, мне нравилось это.

— А как ты поешь?

— Не знаю… — Сид соврал. Вместе с Эмили он пел итальянские песенки и современную попсу. Она сказала: «Ты жуткий талант, любовь моя».

— Думаю, не хуже других, — сделал вывод Гуго. — Как правило, если в человеке теплится искра божия, то есть имеется некое дарованьишко, то выпирает оно сразу во всех направлениях. Гений — другое дело — это шиза, запредел, фанатизм. А талант — многолик и умеет приспосабливаться… Пойдешь завтра со мной на студию, послушаешь, как работают мои парни, я тебя покажу своему музыкальному боссу. У него даже немые поют. Припомни какую-нибудь песенку, чтобы напеть ему.

— Я как-то сочинил балладу… Про любовь…

— Ага! Гуго, как всегда, прав! Если у парня такая фигура и фотогеничная физиономия — ему нужно только встретиться с Гуго Ламберти! И ты это сделал! Кстати… — Гуго приблизил лицо к щеке Сида и почти шепнул ему на ухо: — ты не задавал себе вопрос, а что граф ди Ламберти, имеющий десять автомобилей, делал в метро?

— Что? — Искренне удивился Сид.

— Искал тебя. Своих «звезд» я откапываю на помойках. В Милане любят петь.

Вскоре Сид уже сочинял баллады и готовил к записи персональный диск. Он даже не знал нот! Но с ним работал профессионал, схватывающий на лету то, что напевал Сид. У него получались покоряющие простотой тексты, в которых трагическое, возвышенное переплеталось с осатанелой злостью и убийственным цинизмом. А мелодии получались сами собой, из всего, что вбирал в себя слух.

— Ты — гений, — сказал Гуго, прослушав запись. — Сегодня пойдешь к нашему фотографу, отснимешь все, как он скажет. Ты разбогатеешь, парень!

Фотограф оказался странноватым типом. Заставил Сида раздеться, и снимал почти в темноте в каком-то мигающем освещении. Сид терпел, он представлял, как будет держать в руках собственный диск. Наверно, его песни можно было назвать блюзами. Но для Сида это бывала исповедь. Он говорил о том, что даже не понимал до конца сам, но что мучило его душу.

Миланский собор и раздавленный на паперти окурок, близость с женщиной, тело которой священно и грешно. Великое и низменное рядом, боль и радость в одном звуке. Разве это можно забыть хоть на секунду — смерть и рождение, существующие вместе? Или глухую стену одиночества, замуровавшего твое «я», словно в каменном саркофаге?

Нет, Сид не считал себя певцом и тем более — поэтом. Но работавшие с ним люди относились к его диску всерьез, и порой он забывал о сомнениях и страхах, позволяя себе самую величайшую глупость — быть искренним.

— Сегодня у нас торжественный ужин при свечах. Презентация диска. Только ты и я, — объявил в ноябре Гуго.

Странный юмор. Но что не простишь человеку, спасшему тебе жизнь и вернувшему радость? Однако в гостиной замка и впрямь ждал Сида накрытый на две персоны стол, свечи, цветы. К потолку взлетали чудесно преображенные прекрасной аппаратурой и акустикой зала звуки — слабый, но проникновенно-трепетный голос пел о любви. По спине пробежали мурашки, когда Сид понял, что слышит свой собственный голос, а слова — именно те, что вырвались из склепа его мучительного одиночества.

— Нравится? — Улыбаясь, в дверях появился Гуго. Он был одет с изысканной элегантностью и держал в руках запечатанную коробку.

— Я просто сражен… — Онемев, Сид смотрел на Гуго. Он ненавидел себя за то, что заметил дрожь его рук и нехороший блеск светлых водянистых глаз. И даже вызывающий красноватый оттенок, который приобрели волосы патрона. Не слишком-то радует, если мужик привел себя в такое парадное великолепие ради интимной встречи. Сид постарался отогнать неприятные мысли.

— Выпьем? — предложил граф, беря из ведерка бутылку шампанского. Мастерски откупорил, пустив с хлопком в потолок пробку и наполнил бокалы. За успех!

Они выпили стоя. Сид отвел глаза, не выдержав многозначительного взгляда Гуго.

— Извините, синьор ди Ламберти… — Он инстинктивно попятился.

— Ну что за версальские церемонии! — Фыркнул Гуго, опускаясь в кресло и предлагая жестом Сиду занять место визави. — Если людей связывает столь многое… Мы ведь давно перешли на «ты»…

Сид этого не помнил. Ситуация предстала перед ним во всей очевидной неприглядности. Надо быть и в самом деле полным кретином, чтобы не разобраться сразу в причинах странных благодеяний. Принимая дары Гуго, Сид тем самым подавал ему надежду. Он побагровел от стыда.